Добрались мы до Качканара по объездной дороге. Правда, она была так ушатана, что лошадей нельзя было пустить галопом — как бы ноги не поломали. Денис мог заставить меч светиться, но нам не нужно было, чтобы нас заметили издалека.

Дорога иногда выходила на холмы, и оттуда мы наблюдали, как из ожившего Качканара, сияющего ночными фонарями, ползут к купцовой ферме огоньки. Некоторые огоньки ползли наоборот к городу, а некоторые вообще через поля и исчезали среди деревьев. Там текла Выя, а значит, жители уже таскали воды из реки.

Ферма, которую мы хорошо видели с холмов, горела весела и, я бы даже сказал, со злым упорством. Вытянутые здания были похожи на дрова, разбросанные по земле, и каждая дровишка даже не обращала внимание, что её тушат. Будто какая-то волшба помогала им гореть.

Кто знает, может, чистокровные и вправду зачаровали как-нибудь стены, чтобы в случае чего все доказательства сгорели дотла? Я особо не вглядывался, пока там был.

— Надо бы поспешить, да, Грек? — сказал Денис, — Чую, барону вообще не понравится, что нас с Лукой не было на месте.

Я кивнул. Лея сидела у меня на коленях, положив голову мне на плечо. Лошади было тяжело, поэтому я пустил её неторопливым шагом. Меня до сих пор чуть качало от усталости, да клонило в сон, но теперь было сносно. Вытерплю.

— Вы к ферме возвращайтесь, — я мотнул головой, — Присоединяйтесь к воеводе, в общей куче никто и не будет разбираться, где вы были. Дальше я сам.

Денис с Лукой переглянулись. Покачали головами.

— Тебя не бросим.

— Ребят, да я верю, что не бросите, — повторил я, — Но надо и Платону Игнатьевичу доложиться, что со мной всё нормально! А то он там, наверное, и так, как на иголках, не знает, кого за каждой горящей дверью найдёт. Ну, догадаетесь, что не надо доклад орать на всю дружину, так?

Вологжане хмыкнули и, кивнув мне, свернули на обочину и поскакали по склону холма в ползущим огням. Денис умный, наверняка сообразит, что дальше делать.

Я же, когда дорога съехала вниз и нас не могли увидеть со стороны Качканара, попросил Велену подсветить дорогу. Ведьма заставила Убийцу Троллей засиять, и я пустил коня быстрее.

Леля так и не очнулась, когда я въехал в ночные улицы Качканара. То есть, не совсем ночные — небо уже занималось розовой дымкой, и до рассвета оставалось совсем чуть-чуть.

Хорошо, когда на окраине горит ферма известного купца. Даже не смотря на то, что он уже умер, туда сбежался весь город, и можно было не бояться, что кто-то заметит одинокого всадника с едва прикрытой девицей на руках. Только уже знакомый мне старик-кузнец стоял в открытой двери и подслеповато щурился, с лёгким недоумением оглядывая пустую улицу — в это время мастеровые уже обычно просыпались. Заметив меня, он дружелюбно махнул, а я кивнул в ответ.

До дома травницы я доехал безо всяких приключений… А во дворе на меня чуть не налетел бледный… ну, то есть, посеревший Захар.

— Вассия, вассия… Вассиятельство! Ох-хо-хо-хонюшки! Да как же я переживал, барин! — старый орк заплакал, щупая моё лицо, и даже не сразу заметил, что у меня на руках эльфийка, — Ох, как хорошо, что это всё не наша одёжа! А то всё порвали, всё порвали… Я там вам новое всё приготовил, барин! И ванну сейчас нагрею, горячую! С пеной, у Анны Павловны ярь-корень мыльный есть, вам сразу лучше станет!

При словах о ванне я едва не свалилс. Хочу! Да, хочу в ванную! В горячую, да чтоб отмокнуть, да и просто заснуть… Гадство!

— Захар! — я чуть приподнял девицу, возвращая старика в реальность. Сил у меня уже не было.

Орк тут же принял её, удивлённо уставившись.

— А это… куда, барин?

— Куда, куда, дурень! На кровать её… Грецкий, ты кому мою Лелю вручил⁈ — вспылила Велена, но орк её не слышал.

К счастью, появилась сама травница. Анна Павловна, узрев картину и с женской скоростью приняв решение, тут же потянула Захара за его жиденькую гриву, едва росшую над ушами.

— Давай сюда, старый хрыч, где мозги твои⁈ На диван её… А Бореньке сразу ванну, быстро! Он спешит!

— Какое счастье, что в этом доме есть женщина! — ведьма сама едва не плакала.

Через мгновение Леля оказалась на диванчике, прикрытая пледом. Сам я, кое-как проковыляв в гостиную, прислонился к косяку да так и встал, ловя перед глазами тёмные пятна… Гадство! Ещё чуть-чуть, и просто свалюсь да засну.

Захар исчез во дворе, чтобы увести Листика на задний двор. А травница застыла над лицом девушки, пухлые пальчики пробежались по бледным исцарапанным щекам.

— Давай, знахарка, быстрее, — взмолилась Велена, — Помоги же ей! Раны залечить… и отраву вытянуть!

— Так, череду надо, крапиву, лаванду… Это чтобы раны залечить, — деловито забубнила травница.

— О, хвала Предтечам! Да неужели в этой толстушке скрывается такая великая целительница⁈ — Велена восхищённо заохала, — Она говорит абсолютно правильные вещи!

Травница прижалась носом к приоткрытым губам девицы, задумчиво понюхала:

— Хм-м, её ещё и поили чем-то… Чем-то плохим, очень плохим! Весь желудок, как одна рана. А это значит, сушеница, жабник! Бадан от кислоты, да… Ой, болиголов ещё надо, только осторожно, совсем немножко, он сам ядовитый! — Анна Павловна подняла палец и закивала, словно доказывала всё это сама себе.

А потом она подняла взгляд на меня и ахнула…

Кажется, я всё-таки отключился на пару секунд, потому что когда мне мне в руки впихнули чашку с обжигающим чаем, моё тело каким-то образом оказалось сидящим в кресле. Меня ужасно клонило в сон, и я уже подумал, что не в силах буду добраться до княжны… Но Анна Павловна заставила приподнять чашку до губ, и один глоток… всего один крохотный глоточек заставил мир вспыхнуть, прочищая мне мозги.

— Ох-х… — я ошарашенно округлил глаза, — Это… это что за энерджайзер⁈

— Куда наряжайся? — не поняла травница, а потом отняла чашку, — Давай сюда, больше не надо. А то источник надорвёшь, да и сердце беречь надо. Боря, запомни, тебе всё равно надо будет отдохнуть!

Ощущения были такими, что я был готов хоть ещё раз двигать на ту же ферму, на новую секретную вылазку. Да прямо в кучу народа, тушащего пожар — сил у меня теперь было, хоть отбавляй.

Приходилось мне в прошлой жизни, в военной молодости, испытывать «боевую химию», как у нас её называли. И да, я и вправду знал, что после неё, если вовремя не остановиться, можно надорвать организм так, что останешься инвалидом. Поэтому к предупреждению травницы прислушался с полной серьёзностью.

А это значило, что сейчас мне надо было поберечься от любых приключений. Никаких боёв и волшбы… Только добраться до княжны, то есть, до своего места службы.

— Спасибо, — я благодарно кивнул, потом мотнул головой в сторону худой эльфийки, лежащей на диване и прикрытой пледом, — Анна Павловна, у меня к вам просьба…

— Боря, обижаешь! И пригляжу, и подлечу! Ну что ж я, совсем не смекаю, что не просто так ты, весь побитый, посреди ночи с девицей на руках пришёл? Ох, и кто ж её так, бедняжку-то? На ней же живого места нет… А локти и колени видел, как покололи, изверги⁈

— Анна Павловна, вы сможете…

— Смогу, но время надо. Если она даст вылечить, я всё сделаю!

— Скажи ей, чтобы привязала её к дивану! Скажи своей травнице, пусть прикуёт эту дуру ко всем чертям, чтоб двинуться не смогла! — из голоса Велены сразу пропала вся нежность, — Борис, скажи!

— Анна Павловна, — я поморщился, мысленно подбирая слова, — Проблема в том, что Леля… кхм… то есть, эта девица…

— Леля? Какое красивое эльфийское имя. Она из наших, уральских?

— Вроде из ваших, — я пожал плечами, — Так вот, она не даст себя спокойно вылечить.

— Поняла… Я её сон-травой придержу.

— Ты ж моя умница!

— Спасибо, Анна Павловна.

— Рано благодарить… С характером, значит? Она сильная, сразу видно! — Анна Павловна стиснула кулачок, а потом поджала губы, — Вот только ещё чуется в ней особая сила… Боря, боюсь даже говорить вслух.

Мы оба покосились на заднюю дверь, за которой слышалось с улицы ворчание Захара. Он только-только натаскал воды в баню и теперь заряжал орочьи руны на бадье, чтобы разогреть.

— Уж не ведьма ли она? — со страхом в голосе прошептала мне Анна Павловна.

— Не совсем, — прошептал я в ответ, — Она ученица… одной очень-очень могучей ведьмы. Вот та ведьма… эээ… она точно ваша, уральская.

Травница округлила глаза. Я уж думал, что зря сболтнул — а ну как перепугается, да откажется лечить?

Но Анна Павловна вдруг решительно кивнула.

— Тогда я точно её подниму. Я добрые дела никогда не забываю, и конжакской хранительнице отплачу.

— Хм-м… А когда это я ей чего доброго делала? — тут Велена сама удивилась, — Женщина, почему я тебя не помню⁈

Но это мы не узнали, потому что Анна Павловна забыла про меня и уже суетилась над Лелей, бегая между диваном и кухонкой. Гостиная сразу наполнилась густыми запахами всевозможных отваров и трав. Из всего этого лечебного дурмана меня вырвал Захар, толкая в спину на задний двор, в сторону бани.

Мыть себя я слуге, конечно же, не позволил. А тот до сих пор удивлялся, как это барин, который столько лет не мог себе сам нос почесать, теперь сам мочалкой трётся да мылится.

Вскоре я уже оказался у калитки, переодетый, натянувший свою покоцанную кольчугу. Над городом всё так же висело тёмное небо, с облачками, подкрашенными розовым — рассвет только-только начинался. К моему удивлению, с момента, когда я заехал во двор с Лелей, прошло всего около пятнадцати минут. Ого, как быстро управились!

Захар вывел мне Листика, которого он уже почистил и даже покормил, но слуга застыл, глядя куда-то за забор. Я обернулся — перед домом травницы, шаркая колёсами по улице, остановилась чёрная карета, запряжённая в двойку таких же чёрных жеребцов. На скамейке сидел возчик, сутулый миниатюрный орк, который сразу махнул с улыбкой Захару.

Дверца кареты резко открылась, бахнув по борту и оставив явную вмятину. Оттуда показалось недовольное лицо знакомого мне барона Вышнедревского, того самого могучего орфа четвёртого круга, который уже подвозил меня сегодня ночью. Только вёз он меня на бал к княжне в белой самоходной карете, а теперь чёрная…

Барон был растрёпан, впалые глаза намекали на бессонную ночь. А ещё этот орф явно был зол, о чём намекали оранжевые руны, то и дело вспыхивающие на его руках и в воздухе перед ним. Вышнедревский с трудом контролировал волшбу.

— Господин Грецкий, — моргнув глазом, с видимым усилием произнёс барон, — Не позволите ли снова подвезти… уф-ф… вас к её милости, княжне Ростовской?

— Я так понял, это предложение, от которого не отказываются?

— Вы весьма, весьма сообразительны, господин Грецкий.

Я обернулся на Захара и махнул ему. Мол, веди Листика отдыхать. И, вздохнув, полез в карету.

* * *

Едва я уселся в карете, как она дёрнулась. Барон Вышнедревский, сидя напротив, хмуро уставился на меня и сплёл пальцы. Невыспавшийся, взъерошенный… и очень злой! Между нами так и вспыхивали оранжевые руны, и, надо признаться, я чувствовал лёгкую тревогу от этих рун.

Чуется мне, что волшба эта опасная. Ощущение было таким, будто совсем рядом со мной, в десяти сантиметрах, вращается громадный тяжеленный вал с острыми краями. Протяни руку, и её либо отрубит, либо вообще всего зацепит и утянет в смертоносную воронку.

Наконец, успокоившись, Вышнедревский открыл рот:

— Господин Грецкий, прежде, чем я начну вас распекать… очень жёстко распекать за вашу самодеятельность…

Я сразу оборвал его:

— Так, ты полегче давай…

Глаза барона потемнели. Воздух в карете словно затрещал, и я почуял шевеление волосков на голове и лице. Велена сразу же крикнула:

— Только помолчи, Борис! Заклинаю тебя предтечами, не зли его! Орф четвёртого круга!

Одного такого я всего пару часов назад укокошил, пусть и чудом. Но об этом я решил не упоминать. Тем более, мне самому были противопоказаны драки.

— … те, — добавил я, — Давайте, я имею в виду. Ну, успокоимся давайте.

Воздух резко перестал трещать, и Вышнедревский улыбнулся.

— Думаю, нам и вправду стоит несколько остыть.

Конечно, из нас двоих кипел только он, но я оставил это мнение при себе. Сказал лишь:

— Я думал, вы там… — я махнул головой назад, — … на ферме.

На скуле Вышнедревского дрогнул желвак.

— Надеюсь, вы не серьёзно? Там есть мои подчинённые, этого достаточно. Меня же ничего не должно связывать с расследованием.

— Ну, главное, чтобы вы доверяли им.

Лицо барона тронула улыбка, хотя глаза оставались холодны.

— Да, доверие сегодня — очень ценный ресурс. Доверяю, не переживайте. Что ж, спешу поздравить вас, вы с герцогиней Жлобиной добились, чего хотели и потратили на это всего несколько часов. Все обвинения сняты, а вы — телохранитель княжны. Это замечательно. Это похвально.

— Ага, спасибо, — я усмехнулся, — Вы тоже за это время, насколько знаю, времени не теряли? — я снова кивнул назад, — Как содержимое папки, которую вы стащили из дома Анны Павловны? Интересное хоть?

— Какой папки? Не понимаю, о чём вы? — Вышнедревский картинно рассмеялся, потом развёл руками, — Уж не серчайте, господин Грецкий, такая работа. Кстати, спешу опять же поблагодарить вас — вы очень помогли! Но заклинаю вас, не упоминайте больше ни о папке, ни о князе… кхм… вы поняли, о каком я князе.

— О князе Волчине?

На лице барона снова дрогнула жилка. Он медленно выдохнул, прикрыв глаза, потом снова заговорил:

— Думаю, Грецкий, вы мало знаете о древней орочьей волшбе, тем более связанной с Кругом Силы. Поэтому не следует просто так упоминать те, кто… — тут он осёкся.

— Он входит в Круг Силы⁈ — тут уже я заметно удивился.

Вышнедревский, зажмурившись, требовательно поднял ладонь. На его руке загорелась руна, очень яркая, которые отделилась от кожи и повисла передо мной, слегка мерцая. Смесь эльфийского и орочьего написания…

— Грецкий, берегись! — прошептала Велена дрожащим от страха голосом.

В этот момент я прекрасно почуял и без подсказки Велены, что мне грозит смертельная опасность… При этом я понимал, что не успею даже выхватить Убийцу Троллей.

Мысленно я попросил Велену ничего не делать. Нам всем тут и вправду просто надо успокоиться.

Вышнедревский явно сболтнул лишнее, и теперь сам стоял перед выбором. Убьёт он Грецкого в этой карете, избавится от тела, и никто ничего не узнает. Я сам себя загнал в ту ловушку.

Но вот барон кое-как успокоился, сжал кулак, и руна погасла.

— Да, я помню, вы весельчак и балагур, я помню, — он вздохнул и устало потёр лоб, — Иногда мне кажется, что вы всё понимаете… А иногда — что вы вообще ни хрена не понимаете! — он всё же выругался, не сдержавшись.

— Да, особенно когда ничего не рассказывают! — поспешил добавить я, — Быть может, знал бы я всю правду, и не полез бы на эту ферму.

— Ах, какие же вы все одинаковые, любители правды! — Вышнедревский всплеснул руками и перешёл на фальцет, — Строите из себя радетелей за справедливость, настоящих борцов за истину! А на деле вы всего лишь хотите утолить неуёмное любопытство! И наплевать вам на то, что эта правда потом превращается в оружие, которое убивает невинных людей! Вам наплевать, да… Наплевать, что эта правда потом превращается в нож в спине.

— В чьей спине? В моей? — я прищурился.

— Да полно вам, Грецкий! Думаете, я угрожаю? Если бы я хотел вас убить, это произошло бы здесь и сейчас… — барон потёр воспалённые глаза и уже спокойнее добавил, — Я говорю про нож в спине моих соратников, которые рискуют своей жизнью, внедрившись в ряды врага. Это для вас любые слухи, всплывшие в народе — повод для пересудов, чтобы поболтать на рыночке. А для моих подчинённых это опасность раскрыться… И я не смогу им помочь, не смогу защитить от ножа в спину!

Я промолчал, поняв, что он имеет в виду. Что он получает информацию из разных источников, и даже не может ей воспользоваться. Да просто потому, что сразу скомпрометирует свои же исчтоники.

— Да я я сам хожу под смертью каждый день, — Вышнедревский усмехнулся и покачал пальцем, — Уж кто-кто, а чистокровные знают цену информации.

— И я знаю, поверьте.

— Сомневаюсь, господин Грецкий, но давайте не будем гнать из пустого в порожнее. Свою правду чистокровные охраняют даже строже, чем мы. А ведь им это на порядок легче… Любое убийство подданного Российской Империи в глазах народа будет нашей виной, а совсем не чистокровных.

Вышнедревский помолчал несколько секунд, отодвинув шторку и глянув на улицу.

— Мы должны вас оберегать, имперских подданных, — продолжил он, — Как бы не обидеть, как бы не задеть кого. Дворяне вообще народ обидчивый. Да ещё чего доброго, как бы не запаниковали крестьяне да горожане!

Он нервно усмехнулся, потом отмахнулся.

— А тем, кто всем вам угрожает, им терять нечего. Убьют они кого-то — виноват император! Убьём мы чистокровного — виноват император! Никто же не знает, что это был чистокровный… Как же так, власть лютует! А расскажи, что он был преступником, так не поверят же. Власть всё скрывает!

Вышнедревский в сердцах стукнул кулаком по стенке кареты. Чувствовалось, что ему надо просто выговориться, и поэтому я не мешал.

— И да, мы скрываем, — барон снова рассмеялся, — Мы скрываем, потому что крестьянин должен сеять, а горожанин мастерить. Все должны жить и работать, не боясь чёрной волшбы.

— Я всё понял, господин барон, можете не продолжать, — сказал я, — У вас что-то ещё ко мне?

— Нет уж, господин Грецкий, так легко вы не отделаетесь! Я продолжу! Накипело, видите ли, а поделиться не с кем… — Вышнедревский вздохнул.

— Слушайте, я не собираюсь это выслушивать. Вы украли у меня папку, и мне нельзя быть недовольным? Вы скрываете правду о своём князе, отмазываете его, и запрещаете мне злиться?

— Да злитесь на здоровье. Но только мне было бы легче, если бы вы доверяли мне, и ненавидели истинного врага. Того, который тянет свои щупальца из Европы через Урал, лишь бы достать, лишь бы хоть как-то уколоть… А не того, кто вас защищает, только не так, как вам хотелось бы.

— Ладно… Я так понял, это вы меня теперь распекаете, после поздравлений и благодарностей?

— Что вы, что вы, ГРАФ Грецкий, как я смею-то? Я же всего лишь барон.

Я округлил глаза. Но откуда он знает о моих бумагах на титул графа⁈ Неужели он влез и в невидимую шкатулку?

Вышнедревский усмехнулся:

— Да, я всё видел, и всё знаю. Работа такая, я уже говорил. И нет, я ничего не трогал, это всё ваши секреты, пусть ими и останутся. Кстати, насчёт секретов… — он деловито цыкнул, — О нашем разговоре никому, нас с вами сейчас скрывают только ночь и паника. Да, та паника, которую вы навели, Грецкий…

— Сколько можно мне этим пенять?

— Почему же. Я вас благодарю! Ну просто огромнейшее вам спасибо, что вы так непоседливы, что я за вами не уследил, и что вы уничтожили главное гнездо чистокровных в Качканаре. Убив ещё и Коварова, к чертям собачьим!

— Чувствую, вы говорите с иронией, — я поморщился.

— А с чем мне, мать твою орочью, говорить⁈

— Эльфячью, вообще то.

Вышнедревский скривился:

— Ох, извините, господин Грецкий, я совсем не хотел обидеть вашу матушку. И всё же… Да, сделанного не воротишь, и мы попробуем повернуть это в свою сторону. Будем менять планы, чтобы чистокровные не запаниковали. Кстати, та девушка, которую вы спасли… Это же ученица конжакской ведьмы, так?

— Ох, как же мне не нравится этот хлыщ! — прошипела Велена, — Нам надо его убить, Борис.

Я заметно напрягся, но Вышнедревский расслабленно отмахнулся.

— Не бойтесь, господин Грецкий, нам не нужна девушка. Нам же удобнее, если для самих чистокровных это будет выглядеть, как месть ведьмы, которая пришла вызволить ученицу.

— Нет, ну спасибо! Всё свалить на конжакскую ведьму! Ну вот прям в имперском стиле!

Барон продолжал рассуждать вслух:

— Пусть притянуто за уши, но удобно. И появившийся демон, о котором говорят некоторые выжившие… Будем думать, что в такую правду чистокровные поверят.

— А вы в какую правду верите? — спросил я.

— В свою правду.

— В ту, которая защищает князя Волчина? А я вот верю в то, что правда одна…

Вышнедревский повёл бровью:

— Да? Тогда, господин Грецкий, познакомить вас с родными тех жертв, что медленно умирали на ферме? — он склонился ближе, — Вы расскажете им эту единую правду? Скажете в глаза, что прошли мимо, потому что в тот момент не могли ничего сделать? Потому что вы пришли туда спасти совсем другую жизнь?

Я поджал губы. Признаться, в этот момент я всем сердцем возненавидел этого службиста, потому что слова он подобрал такие, что пробили меня до самых недр.

Барон с хмурым видом откинулся на спинку:

— Вот, господин Грецкий, и после этого вы говорите, что верите в единую истину? Нет, смеяться я не буду, мне от этого неприятно так же, как и вам. Но вообще, вся наша встреча не ради этого.

— Ну наконец-то. И ради чего наша встреча?

— У вас есть какая-то просьба? — вдруг спросил Вышнедревский.

Я слегка опешил. Ого… Как-то даже неожиданно. Наезжал, наезжал, и тут вдруг.

— Папку, так понимаю, не вернёте?

— Я про реальную просьбу, Борис Павлович.

— Помощников бы мне… эээ… двоих, — вздохнув, сказал я, — Официально, чтобы я воеводу или, не дай бог, барона каждый раз не упрашивал.

— Сделаем, — он кивнул, — Барон горделив и честолюбив. Мы ему награду нарисуем, что молодец такой, княжне телохранителя назначил. И указ заодно, чтобы вы себе помощников выбрали. Так лучше будет. А титул графа вы пока приберегите, рановато его открывать для общественности.

Я лишь хмыкнул.

— Уж сам как-нибудь разберусь.

— Вы уж постарайтесь. Но не будем ёрничать. От меня к вам совсем другая просьба, личного, так сказать, характера.

— Даже так?

— Да. В связи с последними событиями… со вскрывшейся правдой об одном князе, так сказать.

— Князь, которого нельзя называть? — я чуть не рассмеялся, — А то не дай бог с ним что случится?

— Или с нами. Я чувствую, что скоро меня могут убрать, поэтому и спешу.

Тут я не нашёлся, как съязвить. Он говорил о смерти так спокойно и буднично, что мне стало не по себе. Ненависть к нему резко стала улетучиваться — ради правды, в которую не веришь, никто не захочет умирать. А этот смирился.

— Не переживайте так, господин Грецкий. Мы, скорее всего, больше не встретимся, но я был раз с вами познакомиться.

— Ну, вы это… — начал было я, но барон отмахнулся:

— Не стоит. Чистокровные слишком глубоко проникли в нашу службу, и моих сил тут может не хватить. Поэтому, если со мной что-нибудь… кхм… если со мной нельзя будет связаться, обратитесь к этой персоне, — он протянул мне бумажку, — Или, если он обратится к вам, не откажите ему в помощи.

Барон заботливо сунул бумажку мне за пазуху и похлопал меня по груди. Тут карета остановилась.

— Не забудьте сжечь… До скорой встречи, Борис Павлович, — барон сам открыл дверцу.

Я не решился сказать «прощайте». Лишь кивнул.

— Увидимся.

Карета укатила, а я так и остался стоять перед воротами дружинного двора со мешанными чувствами. Ругались, ругались, а потом вдруг оказалось, будто этот службист напрямую укатил в царство мёртвых. И я в этом отчасти виноват…

— Гадство! — вырвалось у меня.

— И не говори, — буркнула Велена, — На ведьму решили всё свалить!