Две практически одинаковых надгробных плиты. Только имена, даты рождения и даты смерти разные.

Этих женщин связывал один мужчина. Одна работа. Один финал их жизни.

Я уже говорил. Но это можно повторять бесконечно. Потому что это аксиома. Жёсткая, неизменная и до мерзости простая.

С “фермы” нельзя просто взять и свалить в закат. Потому, что у этого поезда лишь одна станция – “кладбище”.

– Ты совсем её не помнишь? – спрашиваю Дора, глядя на могилу его матери.

– Какие-то отдельные отпечатки в памяти есть, – пожимает плечами. – Но я не уверен в том, что это не плод моей больной фантазии. Слишком всё размыто.

Замолкает. Я тоже не знаю, о чём говорить.

– Она была хорошей. Это я помню. Добрая. Ласковая. Улыбчивая. Именно её улыбку помню очень ярко.

Поворачиваю голову в его сторону.

– В отпечатках памяти есть картинки. Однажды отец хотел наказать меня, а мама закрыла своим телом. Потом другая. Она лежит на полу, почти без сознания. Разбитая губа, лицо и всё тело в гематомах. Отец что-то говорит ей и уходит. А она смотрит на меня, улыбается и одними губами произносит, что всё будет хорошо.

Тело покрывается противными мурашками.

Отец никогда не трогал мою мать. По крайней мере, не при мне. И если бы я увидел что-то подобное… Убил бы его раньше.

Сколько же в тебе терпения, Дор?

– Почему ты раньше его не вальнул?

– Боялся. Пытался сделать так, чтобы он сдох, но не от моих рук.

– От моих?

Кивает. И мне сразу становится понятно, почему он так часто пытался меня подставить.

Дор рассчитывал на гнев отца и мой ответ на этот гнев.

– А ты? Хорошо её помнишь? – кивает на могилу моей матери.

– Да, у меня больше воспоминаний.

– Я ненавидел твою мать. Не показывал этого. Но в детстве миллион раз мечтал о том, чтобы отец обращался с ней так же, как с моей. А потом бросил.

– Я бы тоже ненавидел ту, из-за которой бросили бы мою мать. Это нормально, Дор.

– Что, даже в ебло не хочешь мне дать? – усмехается он.

– Нет. Ты был ребёнком.

– Я бы и сейчас её ненавидел.

– Не думаю.

Этот придурок поднимает на меня взгляд. А потом резко дёргается вперёд и впечатывается в меня так неожиданно, что я даже не сразу догоняю, что происходит. Мы стоим посреди пустого кладбища, и Дор вдруг обнимает меня, вздрагивая и шмыгая носом. После короткой заминки скупо хлопаю его по спине. Один раз. Потом ещё раз. Неловко. Деревянно. Потому что я вообще не знаю, что в таких ситуациях делают нормальные люди. Блять… Как же нелепо мы сейчас выглядим.

– Твоя мать была хорошей женщиной, – хрипит, отлепляясь от меня и сразу отворачиваясь. Не хочет, чтобы я видел его таким. Уязвимым. – Она никогда… Никогда не относилась ко мне плохо. Хотя я этого не заслуживал… Я ненавидел её.

– Дор. Успокойся, – выдыхаю устало. – Я не держу на тебя зла. И моя мать… тоже не держала бы.

– Они столько лет лежали в безымянных могилах. Как безликий хлам, который надоел отцу и от которого он избавился, – давит он. – Но теперь всё. У них есть имена. Есть место.

Проводит ладонью по лицу, шумно втягивает воздух.

– Как думаешь, они сейчас спокойны? Я так точно обрёл покой. Дышать легче стало.

– Однозначно спокойны, – утвердительно отвечаю, чуть приподняв уголок губ.

* * *

Зайка

– Иль, там снова к тебе, – посмеивается Ира, появляясь на пороге кухни. – Твой Аким решил сделать из нашего дома оранжерею. Каждый день новый букет.

Чувствую, как лицо становится пунцовым. Прижав к щекам ладони, иду в прихожую.

В дверях стоит новый водитель “фермы”. Кажется, они называют эту должность “доставщик”. Звучит безобидно, если не знать, что за этим скрывается. И что именно порой перевозят эти люди. Или кого…

– Добрый день, – парень сдержанно улыбается. Тут же смотрит на Славу и под его напряжённым взглядом становится серьёзным. – Аким Ильич просил передать вам букет.

Нежно-розовые ранункулюсы с эвкалиптом и маленькая открытка.

Забираю цветы, благодарю парня и иду на кухню. Нужно попросить у Иры хоть что-нибудь, куда можно поставить букет. По пути достаю открытку, переворачиваю. Пока читаю, губы сами подрагивают, а к глазам приливает влага.

“Ты даже не представляешь, как я скучаю по тебе, Зайка. Аким.”

Он, как всегда, немногословен.

– Ой, а улыбка-то у неё какая… – посмеивается Ира, как только я захожу. – Аким, такой романтичный… влюблённый.

Тая сидит на стуле, рядом с ней кукла, которую она заботливо кормит клубникой.

– Какая красота! – восклицает она, заметив букет. – Дядя Аким снова подарил цветы тёте Иль! Он принц! Настоящий принц, мам!

– Тая, тихо, ну что ты раскричалась, – с мягкой укоризной говорит Ира.

Девочка не унимается, прыгает на месте.

– Принц! Принц! Принц!

Ставлю цветы на стол, смущённо улыбаюсь. Нежные бутоны и листья эвкалипта холодного оттенка. Провожу по ним пальцами.

Аким просил принять его. Не любить. Принять.

Смогла ли я?

С ним невозможно дышать. И без него тоже. Я пробовала. Не вышло.

Да, он ужасный, опасный, жестокий человек. Для внешнего мира – чудовище. Но для меня он другой. Не притворяется. Не надевает маску. Мне он показывает ту часть себя, которую прячет от остальных.

Я всегда думала, что я пугливая, слабая, никчёмная Иль. И всё же хорошая. Не способная на что-то по-настоящему тёмное. Но Аким открыл мне глаза на одну неприятную правду: во мне тоже живёт темнота. И, возможно, куда более опасная, чем его. Потому что Ким совершает ужасные вещи силой, страхом, давлением. А я могу манипулировать им. Разве это не говорит о том, какую власть я держу в своих руках? О том, насколько глубоко он меня впустил и позволил управлять им?

Так если задать этот вопрос снова…

Приняла ли я Кима?

Да.

Со всей его тьмой и светом, который он показывает только мне. Я такая же... как он.

– Ир, у тебя нет какой-нибудь банки? Или ведра? А то мне их некуда…

– Ой, и правда, – она открывает нижний шкафчик, роется. – Подожди, сейчас что-нибудь придумаем. У меня тут где-то была пластиковая бутылка. Если обрезать верхушку, получится вполне приличная ваза.

Через несколько минут на столе красуется букет ранункулюсов в самодельной пластиковой вазе.

– Красиво, – выдыхаю.

– Очень, – соглашается Ира. – Садись, я тебе какао сварю.

Сажусь на стул, смотрю, как Тая возится с куклой. Ира через пару минут ставит передо мной кружку, а сама откусывает от яблока и подходит почти вплотную.

– Я кое-что слышала, – говорит тихо, чтобы Тая не слышала. – Утром Аким звонил Славе.

Напрягаюсь, поворачиваюсь к ней.

– Расскажи.

– Слава… – она мнёт в пальцах яблоко. – Он больше не работает на “ферме”. Его вывели.

– Что? – не верю своим ушам. Волна страха пробегает по телу.

– Слава теперь личный сотрудник Акима. Вне “фермы”. И назначен твоим водителем и охраной.

Я сглатываю, сжимаю губы. Смотрю на свои дрожащие руки и ставлю кружку на стол, чтобы не разбить.

– Это… – начинаю. – Это плохо?

– Нет, ты что. Я благодарна Акиму, – перебивает Ира шёпотом, отводя взгляд к окну. – Это лучшее, что он мог для нас сделать. Теперь Слава будет хотя бы немного дальше от этого…

Она усмехается. Горько, но с облегчением.

– Знаешь, сегодня я впервые за долгое время задумалась, что можно родить ещё ребёнка. Я бы хотела сына. Славка был бы счастлив. Ну, понимаешь… наследник, всё такое. Как думаешь? Или я уже стара для этого?

Улыбаюсь, а потом и вовсе начинаю смеяться.

– Ты серьёзно? Старая в тридцать лет? Конечно, рожайте!

– Вообще-то… – она шепчет, наклоняясь ближе. – Я уже… Просто не говорила. А теперь, после таких новостей, что Слава будет вне “фермы”, меня прям отпустил нервяк.

Округляю глаза.

– Ир, да ну? А срок? – понижаю голос до минимума.

– Маленький, – улыбается, прижимая руку к животу. – Пять недель. Поэтому и переживала. Как-никак эти перестановки, всё так нестабильно…

– Поздравляю, – шуршу, чувствуя, как тепло разливается внутри. – Это… это правда чудесно.

– Хочу, чтобы у вас тоже всё получилось. Уверена, вы станете прекрасной и крепкой семьёй. Аким очень тебя любит, Иль. Очень.

Опускаю взгляд, смотрю на свой живот, почти невесомо касаюсь кончиками пальцев и внутри всё каменеет.

Семьёй… Мы?

* * *

Сортировщик

Две недели я не видел Зайку. Сначала разгребал с Дором последствия переворота на “ферме”. В какие-то дни мне казалось, что ещё немного и я сойду с ума без неё. Даже редкая переписка в мессенджере и звонки перед сном не помогали.

Этого было мало. Критически мало.

Несколько дней назад Слава сказал, что она вышла на учёбу в универ. Я чуть не сорвался, не бросил всё и не поехал. Но Дор вовремя остудил, сказав, что дел ещё по горло и сначала надо разобраться с ними.

Отец мёртв. Университетом пока руководит его заместитель. Кто станет новым ректором – мне плевать. Более того, вряд ли я и Дор сможем и дальше учиться. У нас просто физически больше не будет на это времени. Иль я бы тоже забрал из этой помойки. Но будет так, как она сама решит.

Сижу. Думаю. Вспоминаю её группу. Каждую рожу, которая смотрит на неё, как на пустое место...

– Дор, я за Иль, – бросаю, хлопнув крышкой ноутбука и поднимаясь с кресла.

Брат поднимает голову, сдвигает в сторону документы, сканирует меня взглядом и усмехается.

– О, всё, крышечку всё-таки сорвало.

– Не вижу причин больше торчать здесь сутками, – отвечаю, накидывая на себя куртку. – Более-менее дела налажены.

– Ну… С этим я согласен, – говорит и устало растирает лицо ладонями. – Сам уже задолбался. Хочу выспаться на нормальной кровати, и желательно не один. С симпатичной девушкой без комплексов. Ну ты понимаешь… чтобы и отсосала как следует, и в анал дала. Я бы её во все позы покрутил, от души оттрахал, – поднимает на меня взгляд и машет рукой. – Всё, вали.

Фантазирует он, а у меня тяжелеет в штанах. Потому что вижу перед собой Зайку.

Представляю, как она стоит передо мной на коленях. Смотрит невинными глазами, а потом медленно обхватывает своими пухлыми губами мой член. Чистая. Скромная. Совершенно неопытная в этом. Но старательная. Потому что ей самой будет это интересно. Уверен.

Выдыхаю сквозь зубы и резко разворачиваюсь.

– Увидимся, – бросаю уже на ходу.

* * *

В универ приезжаю к третьей паре, сдаю куртку в гардероб и сразу поднимаюсь на второй этаж. Иду, не глядя по сторонам, не замечая никого. Для меня вообще никого не существует. Только она. Всегда только Ильма.

И я сразу же цепляюсь взглядом за тонкую фигуру. Иль стоит у двери аудитории, прислонившись спиной к стене. Ждёт.

Она ещё не видит меня, и почему-то это немного забавляет.

– Привет, Зайка, – говорю, уже не сдерживая улыбки.

Она вздрагивает и только тогда меня замечает.

Подхожу ближе. Тянусь, целую её у самого уха.

– Попалась?

Иль не успевает и слова сказать, как я обхватываю её за подбородок, приподнимаю лицо и сминаю губы в долгом поцелуе. Он медленный, выжженный до чёрной корки нашей тоской и голодом друг по другу.

Обнимаю, крепко вжимаю её в себя. Свою маленькую, хрупкую девочку, которая дрожит как лист на ветру. Меня самого трясёт не меньше. Она отвечает мне, ведёт языком по губам, кусает нижнюю, тянет, тихо поскуливает, срывается в плач. Я утробно стону ей в рот, чувствуя, как её пальцы сжимаются на моей шее.

– Боже, Ким… Почему не написал, что приедешь? Или позвонил бы... – шепчет мне в губы и льнёт к ним обратно.

Целует. Теперь она. Так жадно, словно я единственный источник её насыщения.

И если это так… то я счастлив.

Я действительно хочу быть тем, без кого она не сможет существовать.

Эгоистично?

О да. Я законченный эгоист, когда это касается Зайки.

Она резко отрывается, прижимает холодную, влажную ладонь к моей щеке и смотрит прямо в глаза.

– Принимаю… Я принимаю тебя, Ким, своей светлой частью. А темнотой – люблю до безумия.