Сортировщик

Двое суток. Из них сон – всего три часа. “Ферма” после переворота, в состоянии развала: паника, шёпот по углам, нервные лица и полное непонимание, кто теперь держит руль и в какую пизду, вообще, всё катится.

Мы с Дором безвылазно торчим здесь, пьём кофе литрами, курим прямо в кабинетах. Юристы, бухгалтеры, охрана, подставные владельцы филиалов – всех надо подмять под себя, всем объяснить новую реальность. Несогласных ликвидировать. Сомневающихся либо дожать, либо тоже пустить под каток.

Самое сложное заключается в том, что нам нельзя обосраться. А наши конкуренты именно этого и ждут. Более того, они готовы нам в этом помочь. Особенно братья Стахеевы.

Если мы не удержим управление, если эта массивная конструкция рухнет, и если хоть одна ниточка вылезет наружу, всю верхушку “фермы” ждёт незавидная участь. А мы с Дором теперь держим эту верхушку на себе, потому что предыдущая лежит в земле. Благодаря нам.

Странно, но я не чувствую ничего. Ни сожаления, ни облегчения, ни пустоты. Просто усталость. И желание поскорее увидеть Зайку.

Скорее бы…

Уже начинаю представлять нашу встречу, как в кабинет входит Дор. Задолбанный как и я.

– Выспался? – спрашиваю, окидывая его оценивающим взглядом с головы до ног.

– Пойдёт. Четыре часа сна – уже праздник, – отмахивается.

А потом вдруг начинает ржать.

– Блять, Ак… может, мы зря старика выпилили?

– Уже жалеешь? – поднимаю бровь, криво усмехаясь.

– Не... – мотает головой. – Я не для того последние четыре года въёбывал, изучая всю внутрянку “фермы”: кто, что, как здесь работает, чтобы в итоге всё оставить как есть. Эта мразь должна была сдохнуть. За них. И за нас, – последние слова он практически выхаркивает. – И я смотрю, ты тоже всё это время готовился. Держал под контролем практически каждую деталь. По крайней мере, до которой мог дотянуться. Компромат собирал, на всякий случай?

– Не хотел однажды обнаружить, что от меня избавились, как от паршивой псины, – спокойно отвечаю.

– Знаешь, каким бы уёбком ни был наш отец, он доверял тебе безоговорочно. Считал тебя абсолютно преданным. Я долго думал, почему он так уверен в тебе…

– Нашёл ответ? – наклоняю голову набок.

– Нашёл.

Он подходит, упирается бёдрами в стол.

– Тот день на заброшке… То, что он с тобой сделал. Помнишь, что было потом?

Мотаю головой.

– Очевидно, мою тушку доставили к Доку, где я и очнулся.

– Не совсем. Не сразу, но позже я узнал от охраны: никто тебя не забирал. Он просто оставил тебя там… в ебучей шахте. Думал, что ты в любом случае не жилец.

Смотрю на него не моргая, но в висках начинает неприятно сдавливать.

– Но каким-то образом ты сам добрался домой. И сказал отцу, что больше такого не повторится. А потом рухнул в обморок ему под ноги. Охрана говорила, что от тебя у них мороз по коже шёл. Ты был похож на окровавленный кусок мяса. Да уж... Я сам в ахере... Как ты прошёл пешком такое расстояние, долбаный, ты, киборг?

– Я этого не помню, – роняю. Лезу в память, но там пусто. Фрагменты стёрты. Полёт в тёмную бездну. Свет больничной лампы. Голос Дока, поздравляющий меня со вторым днём рождения. Вот и всё.

– Отец решил: если после такого ты всё равно приполз к нему, значит, преданность ему въелась в тебя до костей, а может, и дальше… просочилась до уровня ДНК.

– Наверняка перед смертью он очень удивился, – безразлично жму плечами.

– Думаю, да… Ошибочка вышла. А всё из-за кого? – усмехается. – Из-за женщины.

– Я бы не позволил отдать Иль работать на “ферму”, – сразу же напрягаюсь. Одна только мысль об этом заставляет каждый волосок на моём теле встать дыбом, а мышцы напрячься.

– Кто бы сомневался, – хмыкает. – Кстати… спрашивал у Художника, как она?

– Херово. Но девчонка Кая молодец. Заботится о моей Иль как мамочка.

– Бедный Художник. Представляю, его физиономию и желание перерезать твоей горло.

– Он этого не сделает, – тут же обрубаю.

– В реале нет, конечно. Но мечтать ему никто не мешает, – посмеивается.

– Выйду покурить, – бросаю, поднимаясь из-за стола. На ходу толкаю руку в карман, чтобы достать телефон и узнать, как дела у моей Зайки.

* * *

Просыпаюсь от звонка телефона. Отрываю морду от стола и понимаю, что так и уснул за ним. Дор валяется на кожаном диване. Не его груди и на полу рядом всё усыпано документами.

Беру со стола смарт, смахиваю по экрану. Док.

– Елена пришла в себя, – говорит сухо. – Ещё тяжёлая, но жить точно будет. Можешь приехать и поговорить с ней. Только недолго.

– Скоро буду, – бросаю в ответ.

Встаю из-за стола, подхожу к Дорофею и толкаю его в плечо.

– Мне надо свалить до обеда. Справишься?

– Ага… пиздуй… – бормочет сонным голосом.

– Всё, я ушёл.

– На связи будь. Мало ли… Вдруг меня тут уже семейка Стахеевых на ремни режет.

Закатываю глаза и молча сваливаю из кабинета.

До клиники доезжаю быстро. На удивление не встряв ни в одну пробку, хотя еду в утренний час пик.

Иду по коридору, считая плитки на полу. Моя дурацкая привычка считать ступеньки или что-то ещё, видимо, никогда не пройдёт.

Подхожу к палате и без стука сразу открываю дверь. Мать Ильмы лежит на койке, бледная, с закрытыми глазами, вся увешана трубками, как новогодняя ёлка.

Сажусь на стул у кровати, смотрю на неё. Молчу.

Спустя пару минут она вздрагивает и открывает глаза. Видит меня. Боится. Ненавидит. Всё это так явно читается в ней, что не надо даже спрашивать.

– Елена, привет, – говорю тихо, чтобы лишний раз не раздражать её нервную систему, потому что не до конца понимаю, как она сейчас себя чувствует. – По всем правилам “фермы”, ты должна быть мертва. Ты ведь это понимаешь?

Она кивает. Один раз. Медленно.

– Вероятно, я совершаю самую большую ошибку в своей жизни, оставляя тебя в живых, – продолжаю. – Но я знаю, что так хочет Ильма, какой бы сукой ты ни была. А поверь, в моих глазах ты именно такая. Но моя девочка всё равно тебя любит. И я это принимаю.

Она снова кивает. Глаза влажные от набегающих слёз.

Не задевает. Мне абсолютно плевать на её личную драму.

– Что тебя ждёт. Итак, ты до конца своей жизни будешь под наблюдением, – говорю жёстче, чтобы каждое слово вбилось в её голову. – К работе на “ферме” тебя больше не допустят. Это исключено. Более того, в этом городе, в этой стране ты не можешь остаться. Спорить не советую. Ты должна исчезнуть.

Она молчит. Я тоже.

Проходит минуты три, не меньше, прежде чем я начинаю говорить.

– Мы с Дорофеем подумали и решили, что Кипр тебе идеально подходит. Нам подходит. Жильём и средствами к существованию будешь обеспечена. Об этом я позабочусь.

Снова замолкаю. Даю ей время переварить информацию.

– Возражения есть? – спрашиваю, наконец.

Елена медленно качает головой. Едва заметно. В её взгляде полная растерянность. Она ещё не понимает, что находится уже в новой реальности.

– Я не буду скрывать от Ильмы информацию о тебе, – говорю тише. – Но захочет ли она тебя видеть после всего... Не знаю. Препятствовать не буду. На этом у меня всё.

Встаю, поправляю рубашку. Смотрю на неё сверху вниз.

– Выздоравливай. И не делай глупостей.

Почти выхожу из палаты, но в последний момент останавливаюсь и оборачиваюсь через плечо.

– Кстати, за дверью твоя охрана. Теперь она будет с тобой всегда и везде. Привыкай, Лен.

* * *

– Ну как она? – спрашиваю Кая, как только он открывает дверь.

Он, как обычно, светится счастливой лампочкой. И вот тут хер поймёшь: он реально счастлив или это уже нервно-истерическое от осознания, что в его доме два дня живёт ещё один человек. И что он со своей девчонкой не может остаться полностью наедине.

– Спасибо можешь передать Дарине, она от Ильмы ни на шаг не отходит. Первую ночь совсем плохо было. Плакала, не спала. Сегодня уже лучше, но переживает. Раз в час, наверное, спрашивает про тебя.

Сглатываю. В ладонях и на пальцах покалывает от нетерпения. Хочу скорее её увидеть. Блять, как же я этого хочу.

– Где она? – бросаю, скидывая обувь и куртку.

Кай кивает в сторону кухни. Я прохожу, стараясь ступать тихо. Останавливаюсь в проходе. Смотрю на неё, не в силах сдержать улыбки.

Играет какая-то лёгкая музыка. Они с Дариной стоят у стола, что-то месят, судя по аромату – это тесто. Ильма повёрнута ко мне спиной, двигается, но от меня не ускользает то, что двигается на автомате. Как механическая кукла.

– Зайка, – проталкиваю ломаным голосом.

Она застывает, как статуя с венчиков в руке.

Медленно поворачивается. Смотрит на меня так, словно не верит, что это я. Переводит взгляд на Дарину, потом снова на меня. В глазах, такие эмоции, каких я у неё ещё ни разу не видел.

Ты скучала, моя Зайка? Или что это? Подскажи мне.

Не успеваю даже додумать, как она срывается с места. Бежит. Врезается в меня, обхватывает руками. Дрожит всем телом, всхлипывает.

Да. Да, сука. Это то самое.

Скучала. Ждала.

– Тише, тише, – шепчу, гладя её по волосам. – Всё хорошо. Со мной. И с твоей матерью тоже всё хорошо. Жить будет.

Она резко отрывается, смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Как? Зачем?

– Мне позвонить Доку и сказать, чтобы перестал её лечить? – снисходительно улыбаюсь, понимая, что она просто в шоке.

Иль быстро-быстро мотает головой, утыкается лицом в моё плечо, бормочет:

– Нет… Спасибо тебе… Я… я не знаю, как ещё показать свою благодарность. Не думала, что… Господи, спасибо, Ким, – трётся о меня щекой, размазывая по рубашке слезы. – Это… важно для меня.

Периферийным зрением замечаю, как Дарина быстро выключает духовку, вытирает руки и тихонько выскальзывает из кухни.

– Поговорите спокойно, – бросает на ходу.

– Спасибо, – роняю в ответ.

Кай, твоя девчонка мне уже нравится, как минимум за то, что такая понятливая.

Подхватываю Зайку на руки, сажусь вместе с ней на стул, усаживая её к себе на колени. Она не сопротивляется. Просто сидит, прижавшись, обхватив мою шею руками.

Молчим. Не зная, с чего начать разговор. А через какое-то время слышу, как хлопает входная дверь. Потом звук отъезжающей машины. Ясно. Кай и Дарина уехали, чтобы не мешать нам.

– Зай… – хриплю тихо, подбирая в башке слова. – Ты со мной?

Не отвечает, но и не отталкивает.

– Я тебя не отпущу, – целую её в висок. – Помнишь, что я говорил? Ничего не изменилось. Ты моя Зайка.

– Знаю, – шуршит в ответ.

– Поцелуй меня, – говорю чуть с нажимом. – Ты мне нужна.

Поцелуй. Что в нём может быть нового?

Прильнуть губами. Соприкоснуться языками. Закружить ими в странном танце, смешивая вкус. Её. Свой.

Делать всё это так долго, как только сможешь, пока дыхалка не начнёт мигать красным сигналом “стоп”, а губы не загорятся огнём.

Оказывается, может.

По щекам Зайки текут слёзы, скатываются на наши губы, смешиваются с поцелуем.

Блять.

Я чувствую новый вкус. Вкус боли. Той, что всё это время сидела в ней. И которая, наконец, нашла выход. Во мне. Я забираю её. Всю. До дна.

Море. Наш с Зайкой вкус – это море.

Внезапно происходит внутренний подрыв. Резко отрываюсь, обхватываю её лицо пальцами. Грубо. Так, как не должен, но иначе не могу, меня слишком сильно кроет.

– Я не ангел. И белые крылья мне уже не пришить, Зай. Бесполезно пытаться. Они тут же отгниют и превратятся во что-то уродливое и зловонное. Я такой, какой есть. Вот я. Полностью открыт перед тобой. Оголён. Разобран на сотню фрагментов. И прошу только одного: прими меня.

Вижу, что она с трудом сглатывает ком, смотрит на меня. Её губы начинают подрагивать.

– Ким…

Сжимает кулаки. Приоткрывает рот, чтобы ответить, но внезапно я понимаю, что не хочу этого. Не сейчас, когда она на таких нестабильных эмоциях.

– Ш-ш-ш, – прижимаю палец к её губам. – Тихо. Всё. Не надо отвечать. Давай вернёмся к этому через неделю.

Выдерживаю паузу, собираясь с мыслями, а потом продолжаю:

– На “ферме” большие перестановки. Не всё идёт гладко. А если быть откровенным, конкуренты уже в курсе, что отца не стало. И сейчас… мне надо быть там. Максимально плотно. Поэтому я хочу, чтобы ты какое-то время пожила у Славы.

Целую кончик её носа.

– У Кая и Дарины тоже будут дела, и двадцать четыре часа в сутки дома они сидеть не смогут. А Слава будет с тобой всё время. Ира уже в курсе, ждёт тебя, – говорю вкрадчиво, быстро. – Собираемся?

– Хорошо.

Иль прикрывает глаза, сама льнёт к моим губам, касается слегка, больше щекоча, чем целуя. А потом выскальзывает из моих рук и уходит вглубь дома. Через несколько минут возвращается, уже одетая в свою одежду.

– Идём? Я готова, – говорит твёрдым голосом.

Протягиваю к ней ладонь, она вкладывает в неё свою.

Готова…

Могу ли я считать, что это и есть твоё “принимаю тебя”?