Зайка

Сижу на полу в гостиной, поджав колени к груди и уставившись в телефон. Экран разбит, корпус разошёлся, но, к счастью, он всё ещё работает.

По телевизору фоном идёт какой-то новогодний фильм. Без звука. Не хочу пропустить момент, когда Аким вернётся домой.

За окном уже темно. Тихо – даже деревья не качает ветром. Спокойно. Не то что у меня внутри – там настоящая метель. И я даже не заметила, как прошёл день. Сначала кухня, потом спальня, снова кухня… В какой-то момент перебралась в гостиную и, кажется, уже часа два не двигаюсь.

Ближе к десяти вечера, замечаю в окне свет фар. И только потом его машину. Он паркуется, но не выходит. Просто сидит. Как и я.

Наверное, проходит минут пять, может, больше, я уже не чувствую времени, и только потом хлопает дверь машины. Ким выходит, на секунду замирает, глядя в окно. Мне кажется, что он смотрит прямо на меня, хотя это невозможно. Окна в этом доме тонированы, и с улицы совершенно ничего не видно.

Возможно, моя больная фантазия дорисовывает лишнее, но даже в этом полумраке я вижу его слишком чётко. Уставшее лицо, жёсткое, выжженное изнутри. Болезненное. Щёки и подбородок затянуты тёмной щетиной. Впервые вижу его таким. Старше стал. Грубее.

Отворачиваюсь. Делаю глубокий вдох, а потом на скорости несусь в прихожую.

– Привет, – роняю, как только он переступает порог.

Смотрю на него ещё внимательнее. Он выглядит так, словно его пытали. Или он кого-то пытал, и сам же устал от этого.

Он скидывает куртку прямо на пол, проходит вперёд, останавливается в паре метров от меня. Смотрит на телефон в моей руке, на лицо, на руки, которые дрожат, хотя я пытаюсь этого не показывать.

– Ильма, – говорит совершенно чужим голосом. – Нам надо поговорить.

– Вот как? Я бы тоже хотела, – усмехаюсь, чувствуя, как внутри закипает. – Что случилось, Ким? Работа закончилась? Или твоя совесть проснулась, и ты решил вспомнить обо мне?

Он ничего не отвечает на мой эмоциональный выпад. Просто смотрит на меня таким взглядом, что я замолкаю сама.

Приближается ко мне ещё ближе. Теперь мы стоим друг напротив друга. Так, близко, что я чувствую тепло, исходящее от его тела.

Выть хочу от боли. От того, как сильно, хочу броситься в его объятия и не могу. Тупо не могу из-за какой-то непонятной обиды. Женской, жгучей, словно кислотой разъедающей.

А ведь я так ждала его.

Он протягивает руку. Я шарахаюсь назад. Он тяжело вздыхает. Я резко вскидываю на него взгляд и готова наговорить кучу гадостей.

Молчи. Не смей, идиотка.

– Иль, не надо, – Ким делает ещё шаг, сгребает меня в свои руки, шепчет в макушку: – Я не был с тобой полностью честен.

Замираю. Мышцы неосознанно начинают напрягаться. Он врал мне? О чём? О нас? О себе? О том, что происходит между нами? Или у него кто-то есть? Сердце подскакивает и колотится где-то в горле, я смотрю на него и пытаюсь прочитать ответ в его глазах, но там только пустота.

– Ким, что ты…

Не даёт мне договорить. Подхватывает меня под ягодицы, приподнимает, заставляя обхватить его ногами за талию. Я не сопротивляюсь – не могу, не хочу, мне слишком его не хватало, а сейчас не хватает ещё больше, несмотря на то, что он рядом. Он несёт меня в гостиную, садится в кресло-мешок, прижимает к себе, укладывая так, чтобы я сидела у него на коленях, лицом к нему. Одной рукой обвивает мою талию, другой – гладит по спине, медленно, успокаивающе, хотя успокаиваться я не собираюсь.

– Ким, ты пугаешь меня. Что происходит?

– Мне нужно твоё обещание.

– Что? Ты о чём?

– Что бы я сейчас тебе ни рассказал, пообещай, что ты не будешь творить глупостей.

– Ким…

– Обещай мне, Иль.

– Я… Я так не могу. Не надо этих манипуляций. Расскажи, а уже потом я решу, что мне делать.

Он прикрывает глаза. Откидывает голову. Молчит.

– Скажи, что ты моя, – выдыхает после паузы, подняв голову.

– Я твоя, – отвечаю, не раздумывая ни секунды. – Ты же знаешь, что твоя.

Господи, да что за вопросы? Он ведь сам меня присвоил как свою собственность.

Ким сглатывает, а я как заворожённая слежу за движением его кадыка. Медленно вверх. Медленно вниз. Впервые вижу его таким. Неуверенным и даже испуганным или уязвимым.

– Хочу рассказать о своей работе. Это довольно специфическая организация, которая занимается…

– Я не идиотка, – перебиваю его. – И не ребёнок. Прекрати так тщательно подбирать слова. Я давно поняла, что это что-то опасное и криминальное. И да, мне это не нравится. Но ещё сильнее, не нравится, что ты пропадаешь,а я даже не знаю, где ты и что с тобой.

– Не злись. Кстати, я никогда не считал тебя идиоткой, – усмехается он и коротко целует меня в висок. – Продолжу. Ты когда-нибудь слышала в своей семье слово “ферма”?

– Ферма? – хмурюсь, не понимая его вопроса. – Ты сейчас прикалываешься? Мы только что говорили об одном, теперь о другом. Я не понимаю при чём здесь…

– Я не о той, где пасут коров. О другой, – говорит, не слушая меня. – Но мне больше интересно, слышала ли ты это слово в разговорах матери и отчима?

Начинаю копаться в собственной памяти, перебирая обрывки их разговоров, случайно услышанные фразы, странные слова, которые я тогда просто пропускала мимо ушей, потому что они не имели для меня значения. Да – “ферма”. Кажется, один раз. Или два. Я не уверена.

– Кажется, да, – бормочу нерешительно. – Один раз, когда отчим с кем-то говорил по телефону. Я проходила мимо и что-то такое слышала. Он сказал вроде, что привезут новеньких, а он понятия не имеет, куда их размещать. И что его ферма не резиновая. Я тогда подумала – при чём тут ферма, если у нашей семьи СТО? Но не придала значения.

Ким кивает, и его лицо становится ещё более жёстким.

– “Ферма” – это своего рода негласное название организации, на которую работает твой отчим. Твоя мать. И на которой работаю я. И даже Дор. А владельцем является мой приёмный отец.

Взгляд застывает.

– Мама? Отчим? Бред какой-то. Я не понимаю… Ким, я начинаю злиться, это всё как-то...

– Пока что просто слушай, – говорит, чуть с нажимом и замолкает, давая мне время переварить его слова.

Ещё раз целует меня в висок, а потом продолжает:

– Простыми словами это организация телефонных мошенников. И никто там не пасёт коров и не доит коз, – проводит рукой по лицу. – Конкретно я занимаюсь поиском сотрудников. Чаще всего девушек, которые никому не нужны. Совершеннолетних, естественно. Но готовых ради денег на всё. В том числе и измазаться в дерьме и разврате. А также если возникают конфликтные и спорные ситуации, мешающие работе или угрожающие "ферме", я тоже вмешиваюсь, но чаще всего первый маячок об этом кидает Дор – он куратор. И его задача следить за всей этой хернёй, за планом, за результатом и стабильностью.

Я смотрю на него, не моргая, и внутри всё леденеет. А он всё продолжает и продолжает рассказывать про эту ужасающую организацию. Его голос становится глубже, словно каждое слово он продавливает через себя.

– Я сортировщик, Иль. Мне либо привозили девиц, либо я сам шарился по клубам, по универу, по сайтам знакомств, просто на улице высматривал. Тех, кого можно завербовать. С кем можно договориться. И сортировал их. Самых отбитых, бессовестных, готовых на всё – отправлял в отдел прозвонов, где они долбили по телефонам и разводили лохов на бабки. А тех, кто покрасивее, поувереннее, кто умеет улыбаться и врать красиво – на другой фронт. На знакомства. Их задача – втираться в доверие, крутить романы, выманивать деньги у богатеньких лошков.

– Ты… ты тоже так смотрел на меня? – голос срывается. – Ты меня тоже… сортировал?

Ким смотрит на меня долго, так долго, что я перестаю дышать и хватаю себя за горло, ощущая тошноту. А потом качает головой.

– Нет, я ни разу не смотрел на тебя так. Ты была – случайность, а я просто не мог тебя отпустить. А потом уже было поздно. Ты настолько зацепила меня, что я захотел обладать тобой.

Снова сглатывает, выдерживает паузу.

– Твоя мать ведёт бухгалтерию "фермы". Вадим вообще занятный мужик. Сначала был уборщиком, а потом резко вырос – став владельцем одного из филиалов “фермы”. Мой отец человек осторожный, на себя ничего не оформляет. Для всех он просто ректор одного из лучших университетов.

– Уборщик?

– А вот с этого момента, я бы хотел, чтобы ты кое-что прочитала. Чтобы окончательно понять, кто такой и что делает Уборщик.

Ким приподнимает меня и аккуратно пересаживает рядом, а сам встаёт и направляется к выходу из гостиной.

– Ты куда?

– Сейчас принесу документы, чтобы всё это не выглядело, как бред психопата. И ещё…

– Да?..

– Это не про нас. Это будет про твоего отца. И мать с Вадимом.

Про папу? При чём тут он вообще?

Мир останавливается. Начинает дрожать, но ещё не трескается.

– Что с моим отцом? – спрашиваю, и голос садится. – При чём тут он вообще? Он был хорошим человеком! Не смей даже приплетать его!

Он уходит, оставив меня без ответа. Я слышу, как хлопает входная дверь, а потом вижу в окне, как он идёт к машине. Открывает дверь и через несколько секунд в его руках появляется папка. И он возвращается обратно.

– Читай, – толкает мне её в руки. А сам остаётся стоять рядом.

Простая. Белая. Ничем не примечательная папка.

– Не надо, – шепчу, протягивая её обратно. – Я не хочу, – дёргаюсь, отворачиваю лицо.

– Не будешь читать ты… Я сам тогда сделаю это для тебя.

И раскрывает бумаги, смотрит на них, раздумывает о чём-то, а потом начинает читать вслух. Ровным, спокойным тоном.

– Кандидат–шесть. Уборщик. Вадим Михайлович Будаков. Задание: устранение Серафимова Д.Р. как препятствия для перехода СТО под контроль заказчика-один…

Остатки жизни медленно покидают моё тело. Смотрю на его губы, но они кажутся мне чужими. Что за ересь? Это не может быть правдой. Это какой-то страшный сон.

– Метод: инсценировка бытового разбоя, – продолжает он. – Исполнитель проявил хладнокровие…

Стоп. Остановись.

Замолчи.

Но он продолжает, не обращая на меня внимание, на то, как я рассыпаюсь на мелкие осколки.

– Хватит, – выкрикиваю, вскакивая на ноги. – Хватит, Ким!

– Нет, – он поднимает на меня глаза. В них нет жалости. – Ты должна знать. Твой отчим убил твоего отца. По заказу людей моего отца. Заказчик-один – это мой отец. А исполнитель – шесть – это Вадим.

Меня трясёт. Всё тело бьёт крупная дрожь, зубы стучат, хотя в комнате тепло. Я сжимаю пальцами край рубашки, чтобы хоть за что-то держаться в этом мире.

– А твоя мать, – говорит, понижая голос, – Её завербовали уже после смерти твоего отца. Она ведёт чёрную бухгалтерию в организации отца. Вряд ли она знала, что Вадим убийца. Но, как я думаю... потом догадалась. Но я не уверен. Это может рассказать только она сама.

– Зачем ты мне всё это говоришь? – шепчу, и слёзы текут по щекам, горячие, противные, неуправляемые. – Зачем ты пришёл и начал мне это рассказывать? За что? Ким…

– Потому что я… люблю тебя, – он говорит это так спокойно, словно сотню раз мне признавался в этом. – И потому что я не хочу, чтобы ты жила во лжи. Даже если эта ложь была бы для тебя безопаснее. Я так не могу, понимаешь? Не смогу каждый день носить это в себе и, блять, улыбаться тебе.

– Безопаснее? – ноги подкашиваются, но я держусь. – Где тут безопасность, Ким?! Мой отец убит. Моя мать… она… она много лет спит с убийцей! Я жила с убийцей под одной крышей! Я ела с ним за одним столом! А он… он…

Не могу договорить. Слова застревают в горле, царапают его, сдавливают.

– Ильма, – Ким очень осторожно подходит ко мне. Как к дикому, израненному зверю, но который всё ещё может укусить. – Говори.

– Не подходи ко мне! – кричу, отступая. – Не смей! Не трогай меня! Боже… Ты… Вы все… все вы чудовища. На ваших руках кровь. Слишком много крови… Вам никогда от неё не отмыться. Никогда. А-а-а! А я… вы умыли меня ею! Твари!

Разворачиваюсь. Бегу к выходу. В прихожей толкаю в ботинки ноги, и, не зашнуровывая их, вылетаю на улицу.

Мне холодно.

Мне горячо.

Мне нестерпимо больно.

Бегу по снегу, по полю, которое темнеет за домом. Ноги проваливаются в сугробы, снег забивается в ботинки, но мне плевать. Я не останавливаюсь. Хочу оказаться как можно дальше отсюда. Раствориться в этом снегу, а лучше просто исчезнуть.

– Ильма! – слышу его голос за спиной. – Стой!

Аким догоняет меня через несколько секунд. Хватает за плечи, разворачивает, прижимает к себе. Я вырываюсь, бью его кулаками в грудь, в лицо, куда попаду, а он держит, не отпускает, но и не сжимает до боли.

– Убей меня! – кричу, срывая связки. – Убей меня, Ким! Пристрели меня! Просто добей, чтобы это закончилось! Я не могу… я правда не могу так. Не хочу.

Он встряхивает меня за плечи.

– Успокойся, – повышает голос, но ещё не орёт. – Нет. Никогда. Ты слышишь меня, Ильма? Чтобы я больше никогда не слышал от тебя этих слов. Никогда, блять!

– Я уже мертва, – выплёвываю, глотая слёзы. – Я… я уже давно мертва внутри. С того самого дня… когда он… когда он…

– Нет! – он дёргает меня на себя. – Закрой рот. Не смей так говорить. Ты живая. Слышишь? Со мной живая.

Пауза, дыхание сбивается.

– Ты...ты мне нужна, Зайка.

Дёргаюсь и падаю, увлекая его за собой. Мы лежим в сугробе, снег забивается под рубашку, но я не чувствую ничего.

– Тш-ш-ш, – Ким гладит меня по голове и покрывает короткими поцелуями. – Я с тобой. С тобой, Зайчонок.

Закрываю глаза. Чувствую, как снежинки падают, тают на моей коже и смешиваются со слезами.

– Вадим трогал меня, – выталкиваю без эмоций. – Он касался... Заставлял… заставил ему дрочить.

Аким молчит. Но я чувствую, как его тело напрягается, а мышцы под футболкой становятся каменными.

– Я должна была тебе сразу рассказать, – шепчу. – Но боялась, что ты… – с трудом сглатываю ком в горле. – Я грязная, Ким. Дефектная. Сломанная.

Он и на это не говорит ни слова. Просто выпускает меня из своих рук и встаёт.

Только успеваю подумать: "Вот и всё. Конец". И он подхватывает меня на руки и несёт к дому.

– Я убью его, – говорит, как факт.

Поворачиваю к нему голову. Я хочу, чтобы он это сделал. И тут же – не хочу, чтобы он это делал.

– Не надо никого убивать… пожалуйста.

Когда мы заходим в дом, Аким аккуратно ставит меня на пол в прихожей. Помогает снять ботинки, полные снега, затем мокрую рубашку и шорты. Я стою, дрожу, смотрю на него и не знаю, что ещё сказать. Ни одного слова, которое могло бы выразить то, что у меня внутри.

– Иди в душ, – говорит он. – Я сделаю чай. И позвоню своему… второму отцу. Он врач. Не хочу, чтобы ты заболела.

Киваю, плетусь по коридору в сторону ванной.

– Иль.

– Да? – оборачиваюсь.

– Ты не грязная. Сейчас ты чище. Потому что свою черноту ты больше не держишь одна. Ты отдала её мне.

– Я ненавижу тебя…

– Знаю, – кивает, с улыбкой. – Иди грейся под душем.

Отворачиваюсь. Иду.

Это правда. Я всех их ненавижу.

Но себя… ещё больше. За то, что была такой слепой, наивной. Слабовольной.