Сортировщик

Даже стоя всё ещё под душем, я слышу, как она рыдает где-то в глубине дома. Громко, взахлёб, так, будто я её только что изнасиловал. Точно этот ёбаный мир рушится.

Он и правда рушится. Но не её, а мой.

Трескается, раскалывается и распадается на бетонные куски.

Первый порыв – рвануть за ней и узнать, что это сейчас было. Что я сделал не так и где облажался. Но я гашу его в себе. Интуитивно понимаю, что сделаю только хуже, потому что именно я стал триггером к её истерике. А значит, я сейчас тот человек, которого она точно меньше всех хотела бы видеть.

– Пиздец… – выдыхаю, глядя на член, который до сих пор стоит колом.

Выключаю воду. Выхожу из душа, обернув вокруг бёдер полотенце. Иду на звук. Останавливаюсь у стены, за которой находится гостиная. Не захожу. Просто прислоняюсь спиной к холодной поверхности, откидываю голову назад и закрываю глаза.

Слушаю.

Рыдания Зайки меня убивают. Каждый всхлип – как острый нож, воткнутый в мою плоть по самую рукоять. Сжимаю кулаки, сдерживая новый порыв рвануть к ней и постараться что-то сделать, лишь бы она успокоилась.

Нельзя.

“Она в таком состоянии из-за меня, долбаёба”, – напоминаю сам себе.

Моя тупая настойчивость запустила эту реакцию. Я перешагнул какую-то её невидимую черту, о существовании которой даже не догадывался. А должен был, зная, что до меня у неё никого не было.

Отрываюсь от стены, иду в прихожую. Достаю из кармана куртки пачку сигарет, зажигалку. Открываю дверь и прямо так, в одном полотенце выхожу на улицу. Холодный ночной воздух мгновенно обхватывает мокрое тело. От меня поднимается густой белый пар, словно от горячего угля, который бросили в снег.

Чиркаю зажигалкой. Один раз. Второй. Прикуриваю сигарету.

Мне не холодно. Наоборот, чувствую себя так, будто по венам бежит бурлящая кровь.

Тяну дым глубоко, до рези в лёгких. Задерживаю. Выдыхаю медленно, наблюдая, как облако растворяется в сером утреннем небе. Затягиваюсь снова. Морщусь от горечи во рту.

Взорваться, готов оттого, что не могу отмотать время назад, чтобы исправить этот пиздец. Знал бы, не полез к ней со своим стояком. Уверен, она подумала, что я заставлю её отсосать мне. И я хочу этого. Даже скрывать не буду. Я тысячу раз представлял, как её мягкие губы обхватывают мой член, как она смотрит на меня снизу вверх искрящимися желанием глазами, пока я медленно вхожу ей в рот. Хочу, чтобы она скользила язычком по всей длине. Давилась мной, но не останавливалась. Мечтаю обхватить её за голову и трахать – смотреть, как ей нравится доставлять мне удовольствие, как она кайфует от того, что я кончаю ей прямо в рот. Но я ж не совсем дебил и понимаю, что для неё и так всё незнакомо и пугающе. Я просто хотел, чтобы она коснулась меня, почувствовала, как сильно меня кроет.

– Идиот, – бормочу себе под нос.

Докуриваю, тушу окурок о снег. Разворачиваюсь и захожу в дом. Прислушиваюсь. Тишина. Зайка уже не плачет, либо очень тихо.

Захожу в гостиную. Смотрю на неё. Она свернулась в кресле-мешке, как маленький зверёк. Не шевелится.

Подхожу ближе и тихо опускаюсь на корточки рядом с креслом.

Она уже спит.

Бледная. Только кончик носа розовый. Лицо, опухшее после слёз. Голова слегка свесилась набок, мокрые волосы раскиданы по плечам и груди.

Долго смотрю на неё. Потом осторожно тянусь рукой и убираю мокрую прядь волос, прилипшую к её щеке, едва касаясь пальцами кожи. Она тихо, по-детски всхлипывает и чуть глубже зарывается лицом в полотенце.

– Зайка, – шепчу едва слышно. – Ну и пиздец же ты устроила мне…

Выдыхаю. Встаю, осторожно подхватываю Ильму на руки и прижимаю к себе. Она не просыпается, лишь хмурит брови во сне.

– Если таким образом ты решила меня наказать за то, что я не появлялся неделю – тебе удалось, – шепчу в макушку.

Несу её в спальню. Осторожно укладываю на матрас, накрываю одеялом и, подхватив с тумбы телефон, сваливаю из комнаты, чтобы она могла спокойно поспать.

Возвращаюсь в гостиную. Сажусь в кресло и растекаюсь в нём.

Спустя десять минут, чувствую, что меня начинает рубить. А ещё понимаю, что ни о какой работе сегодня и речи быть не может, потому что я не оставлю её одну.

Тянусь, цепляю с пола телефон и набираю Дору.

– Я не приеду сегодня, – бросаю устало.

– Бунт? – лениво роняет он.

– Нет. Из дома буду работать.

– Окей. Думаю, отцу всё равно не до нас сейчас. Он с одной предновогодней тусовки на другую прыгает.

Скидываю звонок. Опускаю руку с телефоном и позволяю ему выскользнуть – он глухо ударяется о пол. Я, наконец, прикрываю глаза и проваливаюсь в свой самый кошмарный сон. Потому что это мои собственные воспоминания из детства.

Мне восемь.

Спустя несколько дней после того, как мама не вернулась, в квартире появились какие-то мужчины в тёмных куртках. Без объяснений собрали мои вещи в рюкзак, сунули сверху папку с какими-то документами и как вшивого котёнка вышвырнули около центрального рынка.

– Гуляй, пиздюк, – усмехнулся один из них, брезгливо бросив на меня взгляд. – Замок сегодня заменят. Так что даже не пытайся совать свой нос в квартиру. Тебе там больше делать нехуй. А если появишься, лично тебя пристрелю, – продавил он, и рукой сдвинул край куртки, демонстрируя мне рукоять пистолета. – А теперь съебни с глаз долой. И лучше тебе потеряться.

Три дня я слонялся по городу, спал на последних этажах пятиэтажек. Пока не нарвался на компанию каких-то гопников, которые меня избили и отобрали те деньги, что лежали в конверте вместе с моими вещами. Ещё два дня я буксовал, не зная, что делать. Жрать хотел. Помыться. Согреться. Простые вещи, которые в новой реальности казались чем-то запредельным.

Я не был идиотом, знал, о существовании детдомов, но… до жути боялся там оказаться. Верил, что мама вернётся. Поэтому единственным вариантом оставался – ОН.

Адрес, где жил любовник моей матери, знал. Несколько раз мы были там, и я запомнил дорогу. Всего-то полдня пешком.

Само собой, охранник меня не пустил. Но когда ты в отчаянии уже как-то плевать на щебет какого-то сорокалетнего мужика.

Руки дрожали от усталости и голода, но злость придавала мне сил. Я влез на сосну, дотянулся до края забора, зацепился и оторвался от ветки. Колючая проволока тут же рванула по моей коже. Я стиснул челюсти и двинул дальше. Главное было – перебраться. Преодолеть эту последнюю черту.

И я это сделал.

Упал на внутреннюю сторону, с глухим стуком, приземлившись на мокрую после дождя траву. Снова сжал зубы от боли, что прострелила в лодыжке. Дал себе время, чтобы эти ощущения притупились, а потом поднялся и направился к крыльцу.

Охранник тут же заметил меня, выскочил из будки и схватил за шкирку, но я сразу же закричал:

– Позвони ему! Позвони! Скажи, что если я уйду, то он пожалеет! Скажи ему!

Мужик свёл к переносице брови, расцепил пальцы и отошёл от меня на несколько метров, чтобы позвонить ЕМУ. Разговора я не слышал, но поймал взглядом кивок мужика, после чего он убрал от уха телефон.

– Жди, – бросил он и поплёлся в сторону будки.

Спустя несколько часов знакомый внедорожник остановился на подъездной дорожке. Илья Михайлович вышел, но сразу остановился, глядя на меня. Отвёл руку в сторону, давая понять охраннику, чтобы тот оставался на месте.

– Я знаю про “ферму”, – прорычал я, как только он подошёл ко мне. Мой голос дрожал – от холода, от страха, от злости. – Я всё расскажу. Всем! И тебя… Вас посадят в тюрьму!

Я не понимал, что это за “ферма”, но знал, что моя мама там работала, и иногда, когда она и ОН думали, что я сплю, до меня долетали обрывки их разговоров. Слова путались, обрывались, но всё равно было ясно: они говорят о работе.

А ещё… “ферма” – это что-то не очень хорошее. Потому что каждый раз, когда речь заходила о ней, они начинали ругаться. Голоса становились жёстче, резче, и даже воздух в квартире натягивался.

И когда ОН уходил, мама очень много курила, сидя на балконе. Долго. Молча. Сигарета за сигаретой...

Илья Михайлович остановился. В его глазах не было страха из-за моих слов. Но и веселья тоже. Скорее, он… заинтересовался. Взгляд скользнул по моей грязной одежде, по окровавленным рукам, по синяку под глазом, полученному от шпаны, по безумному, голодному, звериному блеску в моих глазах.

– Щенок, что решил показать зубки?

Я молча кивнул, прожигая его взглядом.

Он обогнул меня, направился к входу в дом и, коснувшись дверной ручки, обернулся.

– Заходи, парень. Для начала тебе нужно принять душ. Воняешь протухшей свалкой.

Позже, мама была официально объявлена в розыск. И не знаю, как Илья Михайлович всё провернул, но через три месяца он стал моим опекуном. Спустя несколько лет, маму признали умершей. А в четырнадцать, когда я получал паспорт, то узнал, что у меня новые отчество и фамилия.

Я стал Акимом Ильичом Костомаровым.

С фамилией Багро меня больше ничего не связывало. Не было ни единой ниточки. Последняя и, скорее всего, единственная, оборвалась с исчезновением моей матери.

Ректор дал мне свою фамилию, но не как имя отца, а как клеймо его собственности.

Я всё ещё был один. И рос с чётким пониманием, что в этом мире могу рассчитывать только на себя.

– Ким… – доносится знакомый голос. – Ким…

Моего плеча касается что-то тёплое, приятное… моё.

– Ким…

Открываю глаза, не сразу понимая, что уже проснулся. Голова ещё там, в обрывках прошлого.

Зажмуриваюсь, растирая ладонями виски, и снова открываю глаза.

Ильма сидит рядом со мной, растрёпанная, всё ещё завёрнутая в плед. И всё равно… Идеальная.

– Доброе утро, Зай, – улыбаюсь ей.

Большую часть жизни я смотрел на людей как на мусор. Перебирал. Сортировал. Равнодушно отбрасывал в сторону.

Но не так давно среди всего этого хлама я случайно увидел и поднял один осколок. Острый. Кривой. Опасный.

Её.

И сразу понял: этот осколок идеально входит в мои трещины. Словно был создан именно для них. Настолько точно, что страшно выронить.

С появлением Зайки всё изменилось.

Она стала единственным человеком, кого я по-настоящему боюсь потерять. Потому что рядом с ней… Я не чувствую одиночества.

Проблема в том, что я до сих пор не могу подобрать ключ.

Я могу заставить её тело биться в судорогах оргазма, но никак не могу открыть ту дверь внутри неё, за которой она прячет настоящую себя.