Лицо Ричарда Лорнана смотрело на Ги из пустых глазниц.

Тогда оно начало улыбаться.

Ги вздрогнул и резко отступил.

Он зажмурился, пытаясь избавиться от кошмарного видения.

Но лицо все еще улыбалось, его черты слегка напряглись, рот с трудом растягивался.

Движение давалось с трудом.

Маска из тонкой кожи и крови, растянутая на заплесневелой соломе, задрожала, когда ветерок проник сбоку и коснулся ее губ.

Ворон снова каркнул, напугав Ги, который ответил ему взмахом трости, от которого птица тут же улетела.

Тогда Ги сел на полено.

Главный корпус фермы был хорошо виден.

Убийца Лорнанов простоял здесь немало времени. Скрывшись в тени, он наблюдал за каждым движением на территории.

Он мог даже разглядеть внутреннюю часть дома, пока ставни оставались открытыми.

По карнизу мансардного окна, на котором мгновение назад сидел ворон, были видны следы долгого ожидания: сотни мелких царапин, нанесенных острым предметом. Это было совсем недавно: поцарапанное дерево еще не было испорчено ни животными экскрементами, ни мхом, ни плесенью. Древесина была желтой, а не сероватой, как везде.

Сколько времени он здесь терпеливо ждал?

Ги предположил, что именно из этой комнаты он высматривал свою жертву. Возможно, он даже спал здесь в канун преступления.

Когда Люсиль оказалась в его руках, продолжал ли он наблюдение в течение тех десяти часов, что длился ее ад?

И что он с ней делал все это время?

Ги встал, чтобы осмотреть комнату целиком.

Подойдя к платью, он заметил более утрамбованную, примятую солому. Почти в форме лежащего тела.

Он присел на корточки, чтобы рассмотреть ее очертания.

На полу были коричневые с красным оттенком следы — несомненно, кровь. Не слишком заметные, но многочисленные, вытянутые бороздки, образованные повторяющимся трением.

Чтобы она молчала, находясь так близко от родителей, Люсиль, должно быть, заткнули рот. И связали.

Он заставил ее раздеться, а затем заткнул ей рот, чтобы надругаться над ней.

Увидев множество кровавых следов, похожих на те, что остаются от неустанного трения колен, в нескольких местах, и то, как солома уплотнилась, снова и снова, пока не образовала плотную кучу у стены, Ги предположил, что изнасилования повторялись в течение всего дня. В любом случае, Люсиль подвергалась здесь жестокому обращению в течение длительного времени.

Там также витал едкий запах. Повернув голову, он определил его источник: солома, потемневшая от влаги.

Моча.

Прямо на стене перед его глазами появилась кровавая ладонь.

Рука с маленькими пальцами.

Рука Люсиль.

Ему на ум пришла картина, как подросток приседает, чтобы помочиться, держась за стену окровавленной рукой.

Неужели он изуродовал ее сильнее, чем Хенкс успел заметить?

Кровь из ее изнасилованного лона, понял тогда Ги с дрожью отвращения.

Ее похититель позволил ей помочиться.

Значит, она не сразу впала в кататонию. Помочиться.

Из страха.

От боли.

Чтобы избавиться от него, от его присутствия.

Разговаривали ли они?

Ги в этом сомневался, иначе почему бы она впала в кататонию? Травмирована, конечно, но чтобы впасть в кататонию, Люсиль, должно быть, пережила невыразимые мучения, не видя перед собой даже человеческого лица.

Постепенное мучение.

Сначала он изнасиловал ее.

И по мере того, как проходил день, он становился все более жестоким, пока разум Люсиль не выдержал, отказался принимать реальность и не погрузился глубоко в нее саму, чтобы выжить.

Но зачем потом бросать Люсиль на поле напротив?

Зачем рисковать, выходя с ней, когда окрестности кишели людьми, ищущими ее?

Она сбежала?

Нет, она была в кататонии.

Это ее насильник решил отнести ее туда.

Для него было бы гораздо проще выждать подходящий момент и сбежать одному.

Зачем же оставлять ее в другом месте?

Ги вдруг понял.

Чтобы оставить это место для себя.

Чтобы иметь возможность вернуться сюда.

Убийца прятался здесь весь вечер. Он наблюдал за возвращением поисковой группы, за возвращением Люсиль.

Чтобы убедиться, что потом все уйдут.

Было ли это преднамеренным? Убийство всей семьи?

Ги запутывал себя своими соображениями, одно безумнее другого. Дальше дело не за ним.

Он сделал достаточно.

Время почти истекло.

Он так себе сказал.

Он бросил последний взгляд на комнату и спустился вниз. Ему нужно было предупредить помощника Боарта Дальше дело за ним.

Для Ги все это грязное дело заканчивалось здесь.

Раз и навсегда.

Ему вновь представилась маска из окровавленной плоти.

Лицо без глаз.

Красная жидкость лилась в бокал большими потоками, разбрызгивая по хрусталю пурпурные волны, которые распространяли свой мощный аромат — смесь изюма и перца.

Ги поднес бокал вина к носу и долго вдыхал его аромат, закрыв глаза.

Изюм и перец, — подтвердил он.

— Помощник Боллар уверен в себе, — заявил Максимилиан Хенкс своим глубоким голосом. Другие бригады жандармерии предупреждены, бродягу быстро задержат, здесь или где-то дальше.

— Парижские журналисты тут же прибегут, такое гнусное преступление — для них находка! — язвительно заметила Фаустина. Четыре месяца они освещают Всемирную выставку, думаю, они уже сыты по горло!

Ги попробовал вино и сразу же почувствовал его силу; его захватывающие ароматы наполнили его рот.

— В ее пределах достаточно чудес, чтобы заполнить все газеты мира еще на год, — ответил Хенкс.

Здешние люди неболтливы, они не будут приглашать журналистов, и, насколько я знаю, Боллар сейчас слишком озабочен этим делом, чтобы держать своих людей в узде. Нет, я думаю, что мы не увидим прессу еще долгое время.

Ги снова открыл глаза, чтобы поставить бокал.

— А что, если это был не приезжий? — сказал он.

Хенкс, который собирался засунуть в рот кусочек моркови, приготовленной в соусе из его дичи, остановился. ,

— Убийца Лорнанов, местный парень? Хотите, чтобы вас повесили на городской площади? Ни в коем случае не говорите им этого, несчастный! С тех пор как вы сделали свое открытие сегодня днем, Болларт вас уважает, но если вы пойдете в этом направлении, он назовет вас сумасшедшим! По его мнению, это может быть только псих, сбежавший из лечебницы!

— Мы видели и более удивительное, — заметил Ги, ища поддержки в взгляде Фаустины.

Девушка пригвоздила его своим пламенным взглядом и отвернулась, чтобы взять кусок теплого хлеба.

Она злилась на него за то, что он солгал ей, за то, что отправился на ферму ужаса.

Интересоваться этим преступлением означало, в некотором смысле, вновь пробудить призрак «Хубриса, - их драматических приключений, которые они так старались забыть. Ги теперь знал ее достаточно хорошо, чтобы понимать это.

Он также знал, что она быстро его простит.

— Потому что я туда больше не вернусь. Я сделал то, что должен был сделать.

Он пообещал ей это, когда вернулся и рассказал ей все.

— Максимилиан, — продолжила Фаустина, — как так получилось, что в эпоху электричества у вас в особняке даже газа нет?

В то время как снаружи спускалась ночь, столовая освещалась лишь большими канделябрами, расставленными на столе и на сервантах вокруг него.

— Газ не доходит до Сен-Сира, моя дорогая, такова реальность наших французских деревень! В 1900 году, как только солнце садится, мы по-прежнему вынуждены доставать свечи и масляные лампы! Но признаюсь, мне нравится эта архаичность, когда я приезжаю сюда. Это добавляет шарма Эльсенору!

— Для человека, который ездит на одном из этих автомобилей с двигателем, это довольно иронично!

Ги не отступал от темы разговора:

— Не думаю, что местные жандармы способны полностью понять, что произошло на этой ферме, Максимилиан.

Улыбка, которую высокий охотник ответил Фаустине, не исчезла, но его черты застыли в почти тревожном выражении, а глаза стали холоднее, когда он повернулся к писателю.

— Потому что ты более компетентен? — спросил он, четко произнося каждое слово.

— Я… Мы однажды сталкивались с подобными преступлениями. Это не делает нас экспертами, но этот опыт открывает глаза на совершенно иной тип преступника! И методы его поимки должны быть адаптированы к тому, кем он является. Его невозможно понять и арестовать традиционными средствами.

— Понять? С каких это пор нужно понимать убийцу, чтобы его арестовать?

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю!

Хенкс кивнул с ледяной улыбкой.

— Конечно! Ты был похож на ребенка, заблудившегося в лесу, когда я открыл тебе дверь в тот день! Я играю роль адвоката дьявола, чтобы расспросить тебя, Ги. Почему ты снова это делаешь?

— Прости?

— Разве ты не можешь оставить эту мерзость там, где она есть? Это тебя не касается. Болларт разберется, считаешь ты его способным на это или нет.

— Мне нравится быть в курсе. И я мог пригодиться сейчас.

— Весной, когда ты пришел ко мне по поводу твоего хищника, я предупреждал тебя и твоего друга Перотти. Я предупреждал вас, что вы не в силах с ним справиться. Вам повезло, что вы выжили. Не играй с дьяволом, Ги. Твой интерес к этим гнусным вещам становится опасным. Не только для твоей физической неприкосновенности, но и для твоей души.

— « «Тот, кто сражается с чудовищами, должен в бою следить за тем, чтобы сам не превратиться в чудовище. А тот, кто вглядывается в бездну, — бездна вглядывается в него. - Я читал Ницше, Максимилиан, спасибо. И,

поразмыслив, позволь мне утверждать, что чудовищ не существует.

— А тот, кто убил семью Лорнан прошлой ночью? Разве это не чудовище?

— Нет, это человек, извращенный в своей структуре. И я пойду еще дальше: прежде всего, это ребенок, травмированный в момент своего формирования, построенный на усеченных, нестабильных основах, на которых выросла шаткая личность.

— Неважно, каковы причины, то, кем он стал, неприемлемо. Монстр — это тоже существо, которое когда-то было невинным маленьким ребенком, в какой бы форме он ни был. Но теперь это существо не что иное, как монстр.

— Термин «монстр» — не что иное, как ковер, под который мы зачищаем все, что нас беспокоит и чего мы не понимаем. Это общество создало монстров. Потому что, на мой взгляд, существуют только люди на разных уровнях формирования или деформации.

— Не дай себя поглотить, Ги, вот в чем суть моего послания.

— Я умею себя защитить.

— Речь не о том, чтобы защищаться, ведь когда ты склоняешься над бездной, уже слишком поздно! Речь о том, чтобы задаться вопросом, что заставляет тебя приходить и созерцать бездну чудовищ.

— Это бесценная возможность разобраться в темной стороне человека. Друзья мои, благодаря этой работе я чувствую, что приближаюсь к самому худшему в нас, я его распознаю! Я так близок к тому, чтобы дать определение Злу! И когда это будет сделано, я смогу написать свой роман. Единственный, который того стоит. Книгу всей жизни. Мое произведение.

Хенкс поднял бровь.

— Нельзя соприкасаться со злом людей, не заплатив за это. Будь уверен, что ты готов заплатить эту цену, Ги.

Ги бродил из зала в зал с бокалом коньяка в руке.

Он искал Фаустину, стараясь не выглядеть так, будто преследует ее.

Он нашел ее в маленьком салоне, сидящей перед камином с вышивкой на коленях.

Она даже не взглянула на него, когда он сел напротив нее на кресло, которое заскрипело под его весом.

— Почему ты меня игнорируешь, Фаустина? Я только что извинился перед тобой за то, что солгал. Я также сказал тебе, что все кончено, что я больше туда не вернусь.

Фаустина кивнула, надув губы, словно не веря ему.

— Ты знаешь, кто ты такой, Ги?

— Упрямый?

— Ты — полная противоположность комара. Эти существа настолько одержимы светом, что летят на него и сгорают, только тебя привлекает тьма! Результат будет тот же.

Она скорее бросила, чем положила, свою вышивку на журнальный столик и встала.

— Спокойной ночи, — бросила она, выходя из комнаты решительным шагом.

Ги смотрел, как она удаляется, а когда она оказалась вне досягаемости, он прислушался к ее шагам, стучащим по ступенькам лестницы.

Он не соглашался с ее определением, но не мог на нее обижаться.

До сих пор характер молодой женщины смягчался под влиянием природы, забвения. Боль утихала, покрываясь еще тонкими слоями времени — этого заживляющего материала; и под влиянием ее навязчивой идеи, Ги содрал пленку, защищавшую их хорошие воспоминания от плохих, он вновь перемешал жизнь, приятную и болезненную.

Фаустина имела право упрекнуть его в этой неосторожности, этой умышленной неловкости.

Он допил свой бокал, глядя на огонь, пожиравший поленья, — это зрелище разрушения, и все же опьяняющее своей красотой.

Затем он поднялся, чтобы лечь спать.

Он долго пролежал в постели, ожидая сна.

И когда он наконец заснул, он и ночь провели часы в разладе, в кошмарах и смутных снах, где все знакомые ему люди отдалялись от него, бросали его.

Затем он вспомнил о куске не доеденного хлеба.

Остаток в форме шарика, откушенный сбоку.

Затем он увидел крошечный свитер, испещренный дырками от моли, пробитыми, как кратеры на луне.

И, наконец, осколок зеркала, на котором было нарисовано сердце, перечеркнутое крестиком.

Один за другим они проплывали мимо него.

Один за другим они замирали перед ним, пока его подсознание внимательно их изучало.

Затем все три начали парить в порядке, идеально расположившись в эфире его снов.

Один. Два. Три.

Как буквы в слове.

Как слоги в предложении.

Как смысл страницы.

Ясное послание.

Внезапно Ги открыл глаза, зрачки расширились от сна.

Один. Два. Три.

Как буквы в слове.

Как слоги.

Как смысл послания...

Это не убийца семьи Лорнан оставил его там.

Это был Луи.

Он видел своего убийцу.

И ранее тем же вечером Ги ошибся.

Это действительно был монстр, который пришел, чтобы убить эту семью.

Это был монстр, которого Луи описывал в своем сообщении.

Монстр деревень. Иногда еще городов.

Монстр ночи.

Монстр кошмаров.