От раннего утреннего тумана остался лишь прозрачный покров, который затуманивал горизонт на значительном расстоянии — тонкий, безвесомый занавес, весь истрепанный...

Около фермы суетились десяток жандармов.

Сбоку стояли телега и черный купе, их лошади тяжело дышали, словно только что бежали.

Адъютант Болларт был поглощен разговором с высоким блондином с усами, одетым в пальто длиной до колен, который прижимал к груди большую кожаную сумку.

Один из жандармов, заметив Ги, хотел его остановить, но писатель представился как тот, кто обнаружил тела, и заявил, что должен немедленно поговорить со своим адъютантом.

Унтер-офицер приветствовал его, прикоснувшись к своей двуухой шляпе в знак приветствия.

— Простите, месье, я не совсем понял, какую должность вы занимаете сегодня утром, — признался он.

— Я секретарь господина Хенкса, меня зовут Ги Тудрак-Матто.

Ги де Тайм пребывал в Эльсенере в условиях полной секретности, под вымышленным именем.

— Это доктор Фолсом, врач нашего района.

Чем мы можем вам помочь?

— Я... как бы это сказать? Я много думал обо всем этом с самого утра. Вы поймете, что эти видения не дают мне покоя... И я полагаю, что убийца вчера весь день скрывался где-то поблизости. Возможно, он даже устроил себе лагерь, укрытие, где вы могли бы его найти.

Адъютант нахмурился.

— Почему вы так думаете?

— Кажется очевидным, что нападавший на Люсиль — тот же, кто истребил всю семью; в этом районе не может быть двух разных бродяг в один и тот же день! А этот человек вернулся через несколько часов, чтобы напасть на семью своей утренней жертвы. Откуда он знал, что она живет там? Он следил за ней. И прежде чем напасть на четверых человек, я был бы удивлен, если бы он не понаблюдал за ними некоторое время, чтобы убедиться, что не будет неприятных сюрпризов. Он устроил себе укрытие с видом на ферму, откуда мог следить за приходом и уходом людей.

Жандарм скептически нахмурился.

— Вы приписываете ему хитрость умного человека. Вы видели, что он наделал, это маньяк. Кровавый сумасшедший. Но не умник! Умный человек так не поступает. Такого не бывает!

Ги нахмурился.

— Поверьте мне, есть извращенцы, способные на все.

Жандарм пристально посмотрел на врача, ожидая подтверждения.

Доктор Фолсом оказался еще выше, чем Ги полагал, приближаясь. Крепкий мужчина, которому было тесно в черном костюме.

— Все возможно, — ограничился он, чтобы никого не обидеть.

У него был чрезвычайно низкий, почти гулкий голос.

— Жители Сен-Сира вчера прочесали всю округу в поисках девочки, — продолжил жандарм, — если бы этот бродяга был здесь и следил за фермой, будьте уверены, они бы его заметили.

Не недооценивайте этих крестьян, месье Матто, это смелые и внимательные люди. Они знают свои земли, с них так просто не ускользнешь.

Он щелкнул средним пальцем и большим перед носом.

— А теперь, — продолжил он, — если вы не против, оставьте нас, нам есть чем заняться там. Спасибо за вашу помощь. Передайте мистеру Хенксу, что мы зайдем к нему как можно скорее.

Старшина поклонился ему, и Ги понял, что настаивать бесполезно.

Он медленно отошел, погрузившись в свои размышления.

Он не разделял точку зрения старшины Болларта. На подобные ужасы способны люди, осознающие свои поступки. Он знал это лучше всех, поскольку видел это собственными глазами и сталкивался с этим. Люди, внешне в здравом уме, хитрые и изобретательные, когда дело доходило до планирования своих преступлений.

Тем не менее, в одном Болларт был прав.

Облава.

Сельчане весь день прочесывали окрестности, они не могли не заметить импровизированный лагерь.

Убийца не мог оставаться здесь на месте, наблюдая за фермой, это было для него слишком рискованно.

Ги понял, что снова запускает механизм, позволяющий проникнуть в преступный ум. За несколько часов его рефлексы, сформированные в апреле, вновь всплыли на поверхность — незаметно, эффективно и с нетерпением вступить в действие. Как будто он ни на минуту не переставал вести расследование в глубине своей души в те месяцы бездействия.

Но он копировал модель, которую разработал вместе с Хубрисом для того дела, не имевшего никакого отношения к парижскому убийце.

Он начинал сначала.

Чувства настороже, мозг в напряжении, возбужденный до такой степени, что сердцебиение изменилось, а дыхание стало более прерывистым.

Что с ним происходило? Внезапно мысль о тошнотворной зависимости заставила его содрогнуться.

Ему здесь нечего было делать. Это не его место, не его роль.

Его это не касалось.

Витрувианский человек появился перед его глазами в виде вспышки, от которой у него закружилась голова.

Разорванный, разбросанный труп.

Расчлененная девочка-подросток.

Ги поднял руку перед собой в знак сдачи, прежде чем появился образ мальчика.

Его читатель.

Он не мог это объяснить, но чувствовал, что Луи его тронул. Этот книголюб. Даже больше, чем его близкие, хотя те были убиты с еще большей яростью.

Положение тел.

Как будто он его знал. Он сразу же упрекнул себя за то, что поддался такой сентиментальности: они не могли пересечься, Ги никогда раньше не бывал в этих краях, а мальчик наверняка никогда не открывал ни одного из его романов.

Почти дотошная жестокость.

Почему он был настолько одержим желанием понять? Зачем заставлять себя возвращаться сюда, подвергать свою душу смертельной опасности? Насилию?

Витрувианский человек.

Внезапно Ги замер.

Он повернулся к главному зданию фермы.

Инсценировка. Вот почему. Это не обычное преступление. Это кровавая инсценировка. Как в Париже. Человек, который не может по-настоящему выразить себя иначе, как кровью. И это его язык. Эти тела — его слова. Его разум, разложенный перед нами.

Это было редкое явление. Исключительное.

За прошедшие годы были, конечно, знаменитые дела Мартина Дюмоллара, Джека Потрошителя или Жозефа Вашера. Затем Хубрис и отец Камиль, чье существование останется тайной.

Но разве возможно, чтобы один и тот же человек дважды, по чистой случайности, сталкивался с подобным злодеянием? Чтобы один человек встретил в своей жизни двух гениев Зла?

Именно эта постановка не давала покоя Ги.

Доказательство того, что он имел дело с иным умом.

И, благодаря своему опыту, в глубине души он сразу это понял.

Как бы невероятно и безумно это ни было, его путь вновь пересекся с путем хищника.

Он знал, что полиция бессильна перед таким преступником, что она перегружена, не подготовлена. Что ему делать? Рассказать Хенксу.

Охотник не будет смеяться ему в лицо, он не сочтет его за высокомерного фанатика.

А что потом?

Ему не следовало в это вмешиваться. Это его не касалось.

Тем не менее он знал, что все его мысли обращены к этому дому.

Всего на несколько минут. Я загляну, прежде чем уйти. Если мне придет в голову что-то интересное, хорошая идея, я передам ее полиции.

Ги не стал бороться с собой, он знал, что это невозможно.

Он дал себе час, прежде чем вернуться домой и заставить себя забыть обо всем этом.

Поставить крест на Луи и его мучениях.

Час, ни минуты больше.

Ги начал с того, что сориентировался в ситуации.

Люсиль вышла рано утром, чтобы заглянуть в хлев и убедиться, что все в порядке. Поскольку она не возвращалась, родители забеспокоились, им пришлось позвать ее, осмотреть коровник, а затем окрестности. Через час или два они отправились за помощью в деревню. Поиски начались только в середине дня. Где они искали? В первую очередь — в окрестностях фермы. Затем — поля вокруг. Именно там ее и нашли: она молчала, находясь в шоке. Совершенно обнаженная.

Хенкс заверил, что незадолго до этого проходил мимо того места, где ее нашли, но ее там не было.

Уголок недалеко от фермы.

Куда же ее мог увезти насильник, чтобы остаться в уединении.

Закрытая повозка?

Маловероятно. Сельчане заметили бы ее легче, чем незнакомца пешком.

Ги скрестил руки и осмотрел окрестности.

С запада тянулись пшеничные поля, с востока и запада — кукурузные. Достаточно высокие, чтобы в них можно было потеряться или спрятаться.

Но он ничего не смог бы увидеть из-за этой живой стены.

На севере — лес.

Довольно редкий, с небольшими деревьями и несколькими зарослями.

Охота, вероятно, началась именно там.

Я должен поставить себя на место нападавшего, чтобы представить, что он мог сделать...

Люсиль не вернулась со своего дежурства в коровнике. Было очень рано утром.

Это длилось недолго, всего несколько минут.

Значит, мужчина был здесь с самого рассвета.

В двух километрах от деревни? На тропе, ведущей в никуда?

Что он там делал?

Мужчина не пришел бы так рано, на эту дорогу, ведущую только сюда, просто так.

Хенкс говорил о привычке: Люсиль каждое утро отправлялась в коровник.

Мужчина ждал молодую женщину.

Либо он жил поблизости и в конце концов заметил подростка, выходящего каждое утро, либо знал о ее привычках.

Он ждал ее, а что было потом?

Родители в конце концов пошли ее искать, звали ее. Они обошли весь коровник. Затем поисковая группа прочесала окрестности.

Где она была все это время?

Где спрятаться, чтобы спокойно надругаться над ней?

Какое место было бы безопасным для насильника в местности, которую он не обязательно знал?

Место, где его не потревожат, где его не заметят.

Ги крутился на месте, обдумывая ситуацию.

Он отбрасывал самые маловероятные гипотезы, такие как повозка — слишком броская — или импровизированный лагерь — который отряд в конце концов бы обнаружил.

Поля? Небольшой лесок?

Недалеко какая-нибудь канава?

Это был район, где много охотились.

Охотничье укрытие?

Где бы я спрятался со своей жертвой, если бы хотел уединиться?

Нужно было действовать просто.

Чтобы остаться незамеченным, нападавший не мог использовать транспорт.

У него не было много времени, чтобы унести жертву, прежде чем родители наконец начали ее поиски.

Охотничья облава не обнаружила никаких особых следов, собаки — а Ги был уверен, что у местных крестьян были отличные гончие для охоты — не уловили ни одного запаха. Люсиль испарилась.

Как будто ее похититель просто вырвал ее из мира на несколько часов.

Унеслась.

Похищенная ветром.

Чтобы потом вернуть ее сюда, измученную, травмированную.

Должно быть, решение лежало на поверхности.

Нападавший не мог усложнять себе задачу.

Простота и эффективность.

Ги остановился перед фермой.

Просто и эффективно.

Жилой дом. Затем два сарая и длинный хлев.

Полицейские наверняка начали с этих мест...

Голубятня прямо в центре.

Старая голубятня в плохом состоянии, возвышающаяся на четырех каменных опорах. Полностью заброшенная. Вероятно, опасная.

Руина, о которых никто не заботился.

Кому пришла бы в голову идея заглянуть туда?

Собаки не нашли никаких следов за пределами фермы, потому что Люсиль не покидала ее.

Родители, вероятно, быстро осмотрели сараи и окрестности фермы, но поднимались ли они в эту развалину?

Очень маловероятно.

Голубятню увенчивала остроконечная крыша, по бокам которой на каждом скате находились мансардные окна без стекол. Вид во всех сторонах света.

Идеальная обзорная площадка.

Ги бросился через площадку из утрамбованной земли. К дверце голубятни вела лестница, но она была вся изъедена червями и не могла выдержать вес взрослого человека.

Нижняя часть двери была не слишком высоко — метр шестьдесят не больше, оценил Ги.

Крепкий мужчина мог бы донести Люсиль на плечах до этого места, а потом сам залезть.

Ги слегка приоткрыл створку кончиками пальцев, чтобы заглянуть внутрь.

Там было темно.

Тогда писатель зажал трость горизонтально за косяком и, потянув за нее, проскользнул внутрь.

Его глаза привыкли к полумраку, и он обнаружил небольшую квадратную комнату, полную засохшего помета.

Сверху пробивался свет, освещавший несколько ступенек, ведущих наверх.

В бледном свете, проникающем через четыре мансардных окна, мелькала тень фигуры.

Ги сжал трость в ладони. Он предпочитал быть осторожным.

Готовясь ко всему.

Пол второго этажа был устлан старой соломой.

Ги поднялся наверх и сразу же увидел лежащую перед ним фигуру.

Длинное синее платье с белым фартуком поверх.

Две заляпанные грязью туфли, аккуратно выстроенные в ряд рядом.

Ги догадался, что это была одежда Люсиль в тот момент, когда ее похитили.

В ближайшем углу лежало широкое полено, служившее табуретом. Ги медленно подошел.

Двигающаяся фигура стояла на подоконнике, готовая прыгнуть.

Огромный ворон сделал шаг в сторону.

В клюве у него висел драгоценный подарок. Птица устремила свои черные глаза на Ги.

Он раскрыл клюв, чтобы издать мрачное карканье, и его дар упал к ногам писателя.