Оба жандарма шатались под тяжестью своих кепи.

Их начальник, гордо носивший старую двууголку, пытался сохранять вид, но был бледен, как те мертвецы, на которых он только что смотрел.

— Это чудовищно, — прошептал он, прикрывая кулаком рот, который едва сдерживал дрожь.

Хенкс и Ги переглянулись.

Спустя почти час после того, как они вошли в ферму ужаса, им было не лучше.

— Это дело рук маньяка, — наконец сказал Хенкс. — Опасного маньяка. Девушка, Люсиль, подверглась нападению вчера. Затем он вернулся, чтобы расправиться со всей семьей.

— Нам понадобится больше людей, — ответил жандарм. — Рене! Возвращайся в Маньи и собери всех парней из отряда, кого найдешь! И возьми фотоаппарат.

Тот энергично кивнул и быстро удалился, поправляя накидку на плечах, не оглядываясь.

— Сообщите в соседние деревни, — попросил Хенкс, — пусть берегут себя, пусть будут осторожны. Чужак не останется незамеченным в этих краях надолго.

— Могу вас заверить, что этого я сам отведу на эшафот! — воскликнул жандарм.

Ги прочитал на этом напряженном от эмоций лице нечто большее, чем гнев.

Уныние.

Как будто его вера в человечество внезапно пошатнулась.

Словно ему хотелось плакать. Да, за этими гневными выражениями скрывались сдерживаемые слезы.

Другой жандарм робко подошел.

— Адъютант, — сказал он, — я могу поехать в Сен-Сир и расспросить жителей, не видели ли они или не слышали ли чего-нибудь. ..

— Нет, вы пойдите за доктором Фольсомом в Ветуй, он нам нужен. И скажите ему, чтобы взял с собой все свое оборудование. Месье Хенкс, могу я попросить вас обратиться к жителям вашего городка, чтобы сообщить им новость? И сказать им, что любая информация будет ценной? Спасибо.

Максимилиан Хенкс кивнул и жестом трости пригласил Ги отправиться в Сен-Сир.

Небольшая прогулка принесла облегчение обоим мужчинам, так же как и возможность удалиться от этого зловещего места.

Ги все еще находился в шоке.

Еще больше, чем в Париже в апреле, когда он столкнулся с преступлениями Хубриса и его ученика.

Потому что он снова оказался в эпицентре смерти.

Едва он оправился от парижских преступлений, как новые возникли здесь.

Был ли он проклят? Был ли прав Хубрис, процитировав «Мельмота»? Внезапно Ги почувствовал, что его что-то связывает с героем романа Матурина — трагическая судьба, проклятие... Стремясь противостоять преступлению, самой мрачной душе человека, чтобы написать свой роман, чтобы проанализировать преступный инстинкт, не стал ли он своего рода гнусным магнитом?

Ничего подобного не существует!

Тем не менее, очевидность была неоспорима. Молния никогда не ударяет дважды в одно и то же место. Никогда.

Тем не менее, нужно было смотреть правде в глаза.

Она только что обрушилась на него, во второй раз.

Как бы невероятно это ни казалось.

Но Ги не был Мельмотом.

Не совсем.

По крайней мере, он на это надеялся.

Ги оставил Хенкса в деревне Сен-Сир, чтобы вернуться в Эльсенор.

Когда он устроился в маленькой гостиной, его кости дрожали от утренней сырости.

И от того, что он видел.

Он бросил в камин два полена и разжег огонь, чтобы согреться.

Дрова потрескивали, а пламя поднималось, колыхаясь.

Тепло начало возвращать ему жизнь.

Но при этом не сжигало образы, которые крутились в его голове.

Витрувианский человек.

Взорванная женщина.

Расчлененная девушка.

Задушенный молодой читатель.

Если хорошенько подумать, женщина не взорвалась. Плоть не была обуглена, и тем более не разлетелась по стенам или потолку, а лишь по полу.

Брюшная полость, раскрытая, как ствол дерева, выдолбленный для изготовления каноэ. С безумной жестокостью.

Ее органы, разбросанные в виде раздробленных кусков.

И эта отвратительная конструкция в центральной комнате, человек, к которому пришили дополнительные конечности...

Хватит!

Ему не следовало подвергать себя этому.

Я это чувствовал. Еще вчера, когда тот человек из деревни пришел поговорить с Максимилианом, я это чувствовал.

Ги даже хотел последовать за Хенксом в эту охоту.

Это было сильнее его. Уже несколько месяцев Ги жил с этой страстью к зловещему внутри себя. Он пропускал мир и информацию через призму Зла, мрачного или зловещего.

Именно поэтому он так близко принял к сердцу смерть Милен.

Не только из-за их дружбы.

Именно поэтому он упрямо продолжал преследовать Хубриса.

Даже здесь, спустя более трех месяцев, он продолжал высматривать малейшую зацепку, самую незначительную деталь, которая подтвердила бы ему присутствие Зла в любой форме.

Появилась Фаустина в пастельно-голубом платье, с волосами, завязанными сзади в виде венка из широких кос.

— Ты сегодня рано встал, — удивилась она.

Гай ответил лишь кивком.

— Я узнаю это выражение лица, — ответила Фаустина с ноткой беспокойства. — Ты озабочен. (Она сменила тон, положив руку ему на плечо, и стала говорить мягче.) Это твой роман?

Ги глубоко вздохнул и предложил ей сесть напротив него.

— Я предпочитаю поговорить с тобой об этом, пока ты не узнала об этом от гувернантки или садовника. Сегодня ночью на одной из ферм поблизости произошло преступление.

Фаустина внезапно напряглась.

— Вся семья, — добавил Ги.

Огонь потрескивал, а в камине взметнулся шквал огненных искр.

— Их... убили? — с ужасом спросила молодая женщина.

Ги кивнул.

— А преступник? — хотела она знать.

— Пока что он все еще на свободе. Жандармерия Маньи-ан-Вексен занимается этим делом.

— Вся семья, боже мой, бедняги.

Эта фраза подействовала на писателя как удар кулаком в живот.

Он думал в первую очередь о своем собственном положении, о своем проклятии, даже не задумываясь о мучениях этих четырех несчастных. Каким человеком он был? Настолько ли он отрешился от своих эмоций, что больше не испытывал сочувствия ни к кому?

Сочувствие все еще было в нем, в извилинах его мозга, оно проявилось в комнате мальчика.

Он тут же изгнал его.

Чтобы не вовлекаться эмоционально. Чтобы не страдать, чтобы выносить только отвращение, ничего, что могло бы вывести его из равновесия слишком сильно.

Он защищал себя.

Я защищаю себя так долго, что утратил способность испытывать эмоции...

Было ли это правдой?

Фаустина наклонилась к нему и прикрыла его поврежденную руку своей теплой ладонью. Она поняла.

— Вы пошли туда, не так ли?

— Да. Максимилиан и я. Я видел их.

Давление на его руку усилилось.

— Как ты себя чувствуешь?

Ги взял паузу, чтобы искренне задать себе этот вопрос.

По правде говоря, он чувствовал себя неважно. Слишком много вопросов. Слишком много потрясений.

Слишком много образов в голове.

Крови. Насилия.

Он почувствовал, как комок поднимается из желудка.

Давно запечатанная пробка, которая выскочила.

И возвращалась со своим шлейфом погребенных эмоций.

Тогда он со всей силы закрыл глаза и заблокировал пробку.

Он не дал ей подняться дальше.

Не сломаться. Не дать себе погрузиться в это.

Он слишком боялся того, что ему придется пережить потом.

Слишком боялся посмотреть на себя в зеркало после этого.

Столкнуться с тем, кем он был.

Он подавил в себе чувствительную человеческую сторону и, приложив огромное усилие, смог снова открыть глаза и увидеть удивленное лицо Фаустины.

— Расскажи мне, — сказала она. — Высказать вещи — значит увидеть их в новом свете, иногда это освобождает. Они вызывают меньше страха, когда удается выпустить их из себя.

Ги покачал головой.

— Это было тяжело, но теперь все в порядке. Все хорошо.

Ги читал уже более двух часов.

Он не перевернул ни одной страницы.

Человек с четырьмя руками и четырьмя ногами накладывался на слова.

Опустошенная, измученная женщина скользила между строк.

Еще одна, молодая, с странно раскрытым половым отверстием, обрамленным кругами плоти, вырывалась из бумаги.

И за каждой фразой Ги казалось, что мужской голос шепчет ему сообщение.

Сообщение, лежащее на столе подростка.

Он ничего не мог поделать, не мог отделаться от этой мысли.

Вспомнив три предмета, аккуратно выстроенных в ряд.

Что же произошло в этом доме?

Насколько он помнил, Ги не заметил следов взлома на входной двери. Открыли ли дверь убийце, или это была одна из тех ферм, где двери никогда не закрывают на замок?

Четыре человека, обездвиженные за короткое время, прежде чем они смогли защититься или сбежать.

Если убийца действовал ночью, все было проще. Сильные удары по лицу, прежде чем они проснулись.

Луи же был в сознании.

Он запер свою дверь.

Он сопротивлялся.

Люсиль, подросток, все еще находящаяся в шоке от утреннего нападения, вероятно, ничего не смогла сделать.

Остались двое родителей.

Убийца начал с них.

Сначала он напал на Люсиль ранним утром, чтобы изнасиловать ее. Не смог ли он довести дело до конца, или же он напал на весь дом просто из удовольствия?

Почему целая семья?

Почему такая церемония с телом отца?

Он знал, где жила Люсиль. Он напал не на какую-нибудь семью, а на семью своей утренней жертвы.

Он наблюдал за фермой.

Никто в Сен-Сире не видел бродягу, он был осторожен.

Весь день он прятался в зарослях, чтобы наблюдать за фермой и изучать ее распорядок. Определить ее обитателей.

Он нашел себе укрытие рядом с постройками.

Ги выпрямился на стуле.

Он должен был сообщить об этом жандармам. Им нужно было обыскать окрестности, может быть, он еще там!

Ги встал под удивленным взглядом Фаустины, которая тоже читала у камина с его теплым углем.

— Что это с тобой

— Я размышляю.

— Над книгой?

Ги не ответил.

Он улавливал что-то, но не мог придать этому смысла.

В ходе этого нападения был один важный элемент, он догадывался об этом, но не мог его определить. Его подсознание работало за него.

Наблюдение... место? Насилие... порядок убийств...

Сломанный засов на полу в комнате Луи.

Разве он был единственным, кто спал с задвинутым задвигом?

Это удивляло Гия. Если у всей семьи были свои привычки, значит, они чувствовали себя в безопасности. Достаточно было бы закрыть дверь на первом этаже. А убийца пришел глубокой ночью, в этом Ги теперь был уверен. Он никогда не смог бы одолеть четверых человек, не застав их врасплох во сне.

Нет, Луи запер засов, потому что его разбудило что-то, что его напугало.

Если бы он только услышал, он бы вышел посмотреть. Убийце не пришлось бы выламывать его дверь.

Он видел.

И он испугался. Он заперся.

Убийца не случайно выбрал его комнату, чтобы оставить там свое сообщение.

Если, конечно, это действительно было сообщение.

Ги упрекнул себя за то, что не рассмотрел эти три предмета повнимательнее, пока у него была такая возможность.

А вдруг сообщение было внутри куска хлеба?

Так же, как сообщение на зеркале было нарисовано на нем, невидимое с первого взгляда.

В свитере ничего не было.

Это было скорее символично.

Ги предчувствовал: здесь было что-то многозначительное, что нужно проанализировать, чтобы понять мысли маньяка.

Ему казалось, что он почти может это уловить.

— Ги?

— Прости, я... погружен в свои мысли. Приношу свои извинения, я пойду, мне нужно сделать несколько заметок. Не жди меня на обед, я, пожалуй, пойду поработаю.

Он вышел и направился в холл.

Но вместо того, чтобы подняться в номера, он схватил шляпу, трость и вышел в сторону парка.

Он возвращался на ферму

Это было сильнее его.

Он должен был сделать хотя бы это.

Ради этой убитой семьи.

И ради себя.