Витрувианский человек.

Гай сразу его узнал.

Это был Витрувианский человек, как его нарисовал Леонардо да Винчи.

Дополнительные пары рук и ног были пришиты к плечам и бедрам.

Ги сдержал рвотный позыв.

Опять! Убийство... Еще одно убийство...

У него закружилась голова.

Горло было раскрыто, красная бездна, окаймленная засохшей пеной.

Перед глазами Ги предстало пугающее, почти сверхъестественное тело Милен.

Затем — изуродованное тело Розы.

Незабываемое воспоминание об этих девушках, убитых несколькими месяцами ранее.

Больше не может быть... Это невозможно... Это не может повториться... .

Шум, поднятый Хенксом, сдвигавшим опрокинутый стол, заставил Ги вздрогнуть.

— Думаю, это Ричард, — сказал он гулким голосом, во всяком случае, отчасти. — Помогите мне расчистить проход.

Ги глубоко вздохнул и перешагнул через изуродованного мужчину.

Его лицо полностью отсутствовало.

Его кожа была тщательно содрана.

Ги схватил одну из скамеек и потянул ее, это позволило ему еще сильнее вернуться к реальности. Он отодвинул скамейку, одновременно отгоняя свои отвратительные воспоминания.

Хенкс открыл окно, отодвинув ставни, чтобы лучше видеть, что происходит во второй комнате.

Обернувшись внутрь комнаты, он тут же поднял руку перед собой, словно защищаясь. На его лице отразились отвращение и ошеломление.

Ги присоединился к нему в том, что служило кладовой — длинном помещении с бочками, тазами и полками, забитыми провизией.

Тот же запах мяса, только еще сильнее.

Старый пол исчезал под ковром из внутренних органов.

То тут, то там Ги узнавал колено на конце бедра, одну стопу, затем другую... Ноги были раздвинуты по обе стороны от большого куска с полостью внутри — остатков брюшной полости. Верхняя часть тела, начиная с плеч, была почти нетронута.

Это была женщина.

Она взорвалась изнутри.

Колоссальный заряд пороха разорвал ее от горла до лобка, отделив ноги от бедер, разбросав все ее органы в отвратительное пюре. Ги шел между сломанными ребрами, соединенными между собой нитями кожи, обрывками мышц, разорванным животом, раздавленными легкими...

Он шел по этой планете из плоти, с потрясенным видом, не в силах остановиться.

В самом конце подросток без рук и ног пристально смотрела на него из-под полуприкрытых век, прижавшись к стене.

Стеклянные глаза, в которых через открытое окно отражался Таубе.

Вдавленное горло, пересеченное пурпурной бороздкой.

Голое, ампутированное тело, обнаженные груди, странно выставленный на показ половой орган, лишенный бедер, которые могли бы его защитить, вызвали спазм, с которым Ги не смог бороться; он наклонился и выблевал кусок хлеба, который съел час назад.

Пока он приходил в себя, Хенкс исчез, оставив его одного посреди смерти.

Черные мухи начали наполнять комнату.

Они садились на человеческие останки и казалось, танцуют, купаясь во всей этой крови, устраивая зрелище во славу мрачного.

Пол наверху заскрипел, и Ги вышел, чтобы найти лестницу и догнать своего товарища.

Он не хотел оставаться наедине с этими трупами.

Ги прошел мимо комнат с разбросанными простынями и нашел Хенкса в последней, дверь которой была взломана.

На кровати лежал мальчик, с обмотанным вокруг шеи поношенным шарфом, лицом вниз на матрас, часть простыней была накинута на него, словно чтобы скрыть его.

— Это Луи, — сказал Хенкс, не оборачиваясь. — Он уже почти остыл.

Ги прислонился к косяку, чтобы дать передышку ногам, которые уже не несли его. У него было ощущение, будто в животе у него полчище муравьев, понемногу пожирающих его.

У изножья кровати лежала опрокинутая импровизированная тумбочка и стопка книг.

Луи был заядлым читателем.

Если присмотреться, книги валялись повсюду. Старые, плохо переплетённые, порванные тома, купленные за гроши или полученные в наследство. Более сотни.

Луи, тринадцатилетний подросток, сын фермера, обречённый на всю жизнь работать в поле, и увлечённый литературой.

Блуждающий взгляд Ги упал на небольшой, аккуратно убранный письменный стол.

Он подошел к нему, не заметив этого, и погладил дерево кончиками пальцев. Еще книги. Аккуратная стопка.

Ни чернильной ручки, ни бумаги для записей — Луи был читателем, потребителем, но еще не творцом.

И никогда им не станет.

Ги отогнал эту мысль и вернулся к названиям.

Старые романы забытых авторов. Луи читал то, что находил, у него, безусловно, не было средств, чтобы позволить себе роскошь выбора.

Он любил читать, все было так просто.

Читать ради чтения. И не обременять себя выбором.

Читать ради слов, чтобы погрузиться в чтение, путешествовать, искать смысл.

В этом заключалось все удовольствие, достаточное для его счастья.

Невинный читатель, столь же чистый, сколь и простодушный.

Читал ли он когда-нибудь одну из книг Ги? Это было маловероятно. Тем не менее, на мгновение писателю понравилось представить, что их пути пересеклись, когда он читал что-то; что мальчик познакомился с ним через его слова, а он сам узнал Луи среди своей плеяды читателей.

Он остановился на трех предметах, аккуратно разложенных посреди стола.

Три предмета, контрастировавшие с остальным.

Лежала едва начатая булочка, сложенный старый свитер, покрытый пылью и изъеденный молью, и осколок разбитого зеркала.

Ги сел на табуретку и пристально посмотрел на эту странную комбинацию.

Он повернулся, чтобы осмотреть комнату, и заметил комод с открытым последним ящиком.

Опрокинутый тумбочка, сдернутые на пол простыни и разбросанные книги не оставляли никаких сомнений в том, что здесь произошло.

Луи сопротивлялся.

Вероятно, недолго, но он защищался.

Дверь была взломана, крошечный замок валялся в дверном проеме.

Поскольку это было его ремеслом, Ги придавал смысл всему. Он хотел, чтобы у всего было свое объяснение.

А эта композиция на столе не поддавалась никакой логике.

Помимо повреждений, нанесенных в ходе борьбы, в комнате царил порядок. У Луи почти ничего не было, кроме книг.

Почему он разместил эти три предмета здесь, на видном месте?

Ги еще раз осмотрел комнату.

Он заметил маленький ржавый гвоздь, вбитый в стену. Под ним пыль образовала треугольник.

Та же форма, что и у обломанного куска зеркала. Именно там оно обычно висело.

Его сняли, чтобы положить на стол.

Не было никакой логичной причины собирать эти три предмета вместе.

Разве что хотели, чтобы их заметили.

Сообщение.

Ги поднял булочку.

Она не черствая. Вчерашняя.

Никаких особых следов. Тогда Ги прощупал свитер, но безрезультатно.

Он уже собирался взять кусок зеркала, когда его пальцы замерли над полированной поверхностью.

Под первыми двумя предметами не было никакого сообщения. Если это действительно был способ самовыражения, то он был гораздо более тонким.

Ги колебался, затем наклонился, чтобы подуть на зеркало.

На мгновение появился рисунок.

Сердце, перечеркнутое большим крестом.

Это действительно было сообщение.

Но вдруг Ги понял, что, возможно, оно было написано не рукой ребенка.

Тот, кто совершил эти зверства, оставил после себя записку.

На языке, столь же абсурдном, как тот, которым он высказался здесь, с этой семьей.

Абстрактный язык, отсылающий к тому, кем он был, к его инстинктам, к его поступкам.

Глядя на эти три предмета, Ги пронзила сильная дрожь.

Это было не обычное преступление.

Ужас повторялся.