Париж, октябрь 1900 года

Маленькая Луиза помогла Ги надеть рубашку.

Теперь он мог почти всё делать сам, но у неё сохранился этот рефлекс.

Он по-прежнему мало говорил, однако она знала, что он снова обретет дар речи — это был лишь вопрос времени.

Время способно на все, она знала это лучше, чем кто-либо другой, после того, что ей пришлось пережить на улице Монжоль, продавая свое тело, а затем в темницах Джупера Камила. Ее отца.

Разве что человек способен на все.

В конце концов, время было лишь его слугой.

Таково было ее убеждение в подростковом возрасте.

Она увидела, как Ги взял один из своих маленьких черных блокнотов и долго смотрел на него, не открывая.

Он не написал ни строчки с того вечера, когда произошла трагедия. В ту зловещую ночь, когда его доставили в больницу.

Луиза поняла: та, кого все называли Фаустиной, умерла. И, судя по состоянию девочек Джулии, это была ужасная новость.

Полиция не занималась делом в «Будуаре де сои»... Все взял на себя высокий пожилой мужчина с глубоким голосом и подавляющей харизмой. Был арестован один человек, и было несколько трупов. - Мрачное безумие, — сказал один из полицейских.

Гикайбо вернулся в заведение, и каждый вечер клиенты продолжали стекаться, в то время как Луиза поднималась, чтобы помочь Ги в его комнате, а затем уходила в свою до следующего утра.

Ги пробыл в больнице всего десять дней. С тех пор он почти не выходил из дома. Он проводил дни и ночи, глядя в окно на небо.

Однажды вечером, когда Луиза помогала Ги сменить повязки, к нему пришли маленький бородатый мужчина и пожилая дама с восточным акцентом и полностью обожженным лицом. Они долго говорили о сознании и бессознательном, о возможности найти, а может быть, и создать связь с Фаустиной.

Для Луизы все это было непонятно, но она очень точно помнила слова, которыми ответил Ги, и, главное, всю ту меланхолию, которая была в них:

— Фаустины больше нет, ни здесь, ни где-либо еще. Ее просто больше нет. Не делайте из нее призрак.

Это было ужасно для Луизы, ей хотелось обнять его и прижать к себе так, чтобы поглотить всю его боль.

Ведь Луиза умела побеждать боль. Она превращала ее в надежду.

— Почему вы больше не пишете? — внезапно спросила она.

Ги удивленно поднял голову.

— Потому что для того, чтобы писать, нужно хотеть что-то найти.

— А вам больше не интересно?

— Скажем так, я нашел.

— И что это было?

Ги посмотрел на нее, прежде чем ответить:

— Определение.

— Вы не хотите сказать, какое?

— Мое определение Зла.

— И теперь вы знаете, что это такое?

— Да.

— Я бы хотела это знать.

Ги едва заметно кивнул, ласково посмотрев на девушку.

— Это не чудовище, — сказал он. — Но оно рождает их.

— Так что же такое Зло?

— Зло присуще человеку, оно существует только через него. Ибо Зло — это разрыв между тем, кем человек считает себя, его притязаниями, и тем, кем он является на самом деле. Это пустота между животным и образцом цивилизованности. И этот разрыв открывает наши бездны, те глубины, где рождаются и развиваются извращения.

Зло — это недоразумение, дискомфорт между человеком и реальностью. Мы выросли слишком быстро, моя Луиза. И мы выросли не так, как надо. Вот что такое Зло.

— Так теперь вы больше не будете писать? Вам больше нечего искать?

Он одарил ее ласковой улыбкой.

Но он не ответил. Вместо этого он сложил свои записные книжки в небольшую стопку и поблагодарил ее за помощь.

Луиза знала, что не стоит настаивать. Она взяла свое белье, сложила его, а затем поклонилась ему и спустилась к девочкам. Сегодня они пообещали научить ее искусству выпечки, способному удовлетворить любого мужчину, как они заявляли. Это было не то искусство, которого Луиза ждала от них, но это другое обучение должно было еще подождать. Они не считали Луизу готовой столкнуться с тем, что в цивилизованном человеке все еще оставалось от животного, несмотря на все, что уже пережила подросток. Девочки стремились как можно дольше сохранить ее иллюзию некой наивности.

Наступит день, когда Луиза станет совершенной. В этом она не сомневалась.

Тогда она наверстает все те мрачные часы, которые потеряла, будет тренироваться быть счастливой и найдет хорошего мужа, и они будут счастливы.

Она покорит цивилизованное животное.

Тогда жизнь будет течь послушно, и время больше не будет их пугать.

В тот день, ровно в четырнадцать часов, у входа в «Будуар де со» появилась симпатичная, но строго выглядящая дама. Она попросила поговорить с Ги.

Перед входом ее ждал блестящий милорд с каким-то господином с почти белыми глазами.

Ги открыл дверь на чердаке и отступил, увидев свою жену.

Он часто мечтал об этом моменте.

Но он не испытал ни стыда, которого боялся, ни угрызений совести, ни даже печали. Он просто кивнул и впустил ее.

Жозефина медленно обошла комнату, прежде чем наконец остановиться перед ним.

— Пойдем, — просто сказала она.

Они ехали несколько минут, не произнося ни слова, пока Жозефина не попросила кучера остановиться.

Она и Ги вышли и пошли по набережной Сены, недалеко от площади Согласия.

Монументальные входные ворота и их минареты, усыпанные лампочками, уже не существовали — их уже разрушили. За ограждениями все сокровища Всемирной выставки сносились одно за другим, эти чудеса архитектуры и экзотики рушились, оставляя после себя лишь облако пыли, словно душа, рассеивающаяся на ветру.

Жозефина смотрела прямо перед собой, вдаль.

— Когда мой отец сказал мне, что он тебя нашел, я подумала, что мое сердце навсегда перестало биться. Я считала тебя мертвым. В тот момент я надеялась, что ты мертв. Мне понадобилось все это время, чтобы согласиться прийти.

Она долго молчала, и Ги уважал ее молчание.

— Почему? — просто спросила она.

Ги стоял перед выбором, перед своими убеждениями.

Правда.

Показать себя таким, каким он был. Чтобы не создать призрак, который будет преследовать его так же, как и Жозефину.

— Мне пришла в голову ложь, и я не смог ее вынести, — тихо сказал он. — Ложь об упорядоченной жизни, о возложенных на меня ожиданиях и о нашей любви. Все это было неправдой.

— Ты не можешь так говорить.

— Не обманывай себя, твоя семья так хотела, и мы следовали тому, чего они от нас ждали. Я не писал истории, которые делали меня счастливым, я сочинял те, которые заказывал мне издатель. Я не был тем человеком, на которого ты надеялась, но я притворялся, что подчиняюсь. Я был просто не тем человеком в не том месте. Маскарад, который убивал меня понемногу. Мне нужно было уехать.

— Это трусость.

— Нет, я больше так не считаю.

— А мы?

Ги шел медленно, не зная, что заставляет его так поступать — желание или последствия ран.

— Я думаю, что лучше восстанавливаться через страдание, но в правде, чем прожить всю жизнь в иллюзии и умереть, все провалив.

— Это то, что ты хочешь, чтобы услышала твоя дочь?

— Клара заслуживает настоящего отца, а не призрак, который притворяется ее отцом.

— Она всего лишь ребенок.

— Как и все мы, просто у нее меньше опыта. Я знаю, что ты найдешь мужчину, более способного оправдать твои ожидания, Жозефина. И он будет лучше для Клары.

Она покачала головой, грустная и разочарованная.

— Так вот как, ты сдаёшься? Опускаешь руки и бросаешь свои обязанности?

Ги созерцал то, что осталось от великой Выставки нового века, праздника путешествия, совершенного человечеством.

— Так будет лучше, — тихо сказал он.

Жозефина не плакала. Она уже пролила достаточно слез за все эти месяцы отсутствия и неопределенности.

Вниз по течению Сены горизонт человека представлял собой одни лишь руины; он сам стал причиной своего собственного разрушения. Разгул излишеств в честь собственной славы, естественно, привел к всеобщему развалу; его триумф над этим миром не мог быть иначе, как временным.

— Мы все достаточно настрадались, — добавил Ги.

Жозефина тяжело дышала, эмоции сжимали ей грудь.

— А ты? Что ты будешь делать, Ги? Что ты теперь будешь делать со своей жизнью?

Ги глубоко вдохнул, любуясь Сеной и фасадами зданий вдали, вверх по течению, а затем толпой прохожих-неизвестных на другом берегу, которая проплывала мимо.

— Писать. Я буду писать.