Дрожь в моих руках улеглась.

Моя память освободилась.

Я написал.

Всю свою жизнь я заполнял словами чистые страницы, чтобы наполнить мир. Чтобы выразить свои мысли, как наблюдатель, и предложить своим собратьям забавные истории, служащие поводом для лучшего взаимопонимания. Я рассказывал то, что знал, и придумывал то, чего не знал или о чем только догадывался.

Я прожил весь этот век и стал свидетелем постепенной трансформации общества.

То, что я предвидел в том 1900 году, оказалось совершенно верным.

И я не могу завершить рассказ о своих воспоминаниях без этого траурного эпилога, ибо чувствую, что ухожу навсегда.

Эпохи сменяют друг друга, но люди снова и снова пережевывают одно и то же. Меняется менталитет, а не то, что переживают люди.

Писательство было моей музой до сегодняшнего дня. Я принес ему в жертву свою жизнь.

Она была моей любовью. Конечно, со временем я, опять же, в конце концов, вновь почувствовал потребность делиться своими чувствами, своим жизненным путем, потребность быть вдвоем, чтобы мчаться по жизни. Я нашел человека, с которым могу делить дни и ночи, и знаю, что с их весьма современным взглядом на любовь мои современники не простят мне этих отношений.

Ибо через четыре года после событий, о которых здесь рассказывается, я женился на юной Луизе в день ее девятнадцатилетия. В конечном счете, больше всего меня будут упрекать не в нашей тринадцатилетней разнице в возрасте, а в том, что я принял любовь молодой женщины, которая видела во мне скорее своего спасителя, чем мужа, и которая в свою очередь хотела спасти меня.

Возможно, в этом и заключается циничное условие того, кто полностью посвящает себя писательству: быть способным лишь на урезанные отношения с человеческой любовью, ибо написание книг — это единственная любовница.

Что касается чувства вины и раскаяния, я никогда не испытывал их за то, что хладнокровно убил Гюстава Леграна. Никогда. Слова позволили мне разобрать то, что я чувствовал, и мои книги питались этим. Но не моя совесть.

Находясь в преклонном возрасте, я готов покинуть этот мир без сожалений. Потому что теперь я знаю, что его ждет. Я понял, что жизнь людей — это проклятие. Вечное повторение.

В то время как наступает двадцать первый век, я слышу, как дети этого времени говорят мне, что они живут в новую эпоху, полную вызовов, кризисов и будущих открытий, что они стоят на пороге века, наполненного обещаниями и неопределенностями.

И я знаю, что это не так. Та «ультра-коммуникация, - о которой мне рассказывают, мало чем отличается от прежней. В Париже у нас было столько сборов почты и ежедневных рассылок, что мы обменивались письмами несколько раз в день обменивались открытками, у нас была пневматическая почта, чтобы доставлять письма еще быстрее, телеграммы — чтобы доставлять их еще дальше, и даже «Быстрые гонцы» на велосипедах у каждого кафе или на каждом углу, способные доставить сообщение куда угодно за гроши.

У нас не было этого зарождающегося Интернета, но шестнадцать крупных ежедневных газет только в Париже, с утра до выхода вечернего тиража в двадцать один час тридцать минут, чтобы держать нас в курсе событий в любой момент, каждый в поисках информации, отличной от соседа, мы не знали нынешней унификации информации. Вы ничего не создали, дети мои, вы лишь заменили, а порой даже утратили.

Потеряли человечность. Свободу. Простоту.

Заменили и ускорили. Чтобы все шло еще быстрее.

Но мы такие же. И это повторение той же эпохи. Те же страхи. Мы боялись иностранцев, иммигрантов, столь непохожих на нас, банд из пригородов, которых мы называли «апашами» и которые грабили буржуа, приезжая в Париж. Наука была одновременно полна надежд и пугала возможными излишествами. Мы жили в страхе перед бушующим анархистским терроризмом, а порой и перед ультранационалистами. Духовность переживала глубокий кризис: в связи с отделением церкви от государства верующие вели войну с атеистами и наоборот. Бедность была бедствием, опустошавшим Францию и ее соседей, доводившим до предела миллионы людей, разъедавшим население до мелких, многочисленных, но локальных восстаний, которые история забыла. Фондовые рынки по всему миру были в азарте, что стало предвестником будущих войн.

Мы пережили все это.

И, в глубине души, многие знали, что рано или поздно все это накопится и взорвется из-за отсутствия решения.

Но прежде чем Европа, а затем и другие страны мира поднялись на восстание, прежде чем мы разлетелись на куски, началась война.

Я не говорю, что она была запланирована, но я часто задавал себе вопрос, действительно ли мы сделали все, чтобы она не произошла. Потому что война решила все эти проблемы — на время. Страхи перенаселения при перегруженной продовольственной экономике, проблемы социальной сплоченности, насилия, утраченной духовности, промышленного перепроизводства, финансовых рынков, которые настроили против себя общественность многочисленными скандалами, включая скандал с «Юнион-Женераль» или «Панамский скандал» — и это лишь два из многих, короче говоря, все, что готовило почву для крупной революции, вся питательная среда для гнева, который в конце концов стал бы неуправляемым, — все это было сметено войной.

Нация сплотилась, как она умеет это делать в такие моменты, экономика восстановления оживила финансовые рынки, рынок труда, потребность в иностранной рабочей силе и ее принятие, успокоила идеологические войны, смягчила насилие и так далее.

Я не говорю, что эта война была желаемой, но она, вероятно, спасла общество в том виде, в каком мы его знаем до сих пор.

И я замечаю, что с тех пор эта же схема повторяется снова и снова. Войны служат для укрепления умирающих обществ.

Кризисы повторяются циклически. А кризисы, которые разрешаются внешними конфликтами, лишь откладывают проблемы на потом.

У меня ощущение, что сегодня мы находимся в точно такой же ситуации, которую я пережил когда-то.

Общее недовольство настолько широко, что его уже невозможно будет устранить с помощью зачастую причудливых — и вечно демагогических — действий политиков. Накопление кризисов, которое рано или поздно приведет к взрыву.

Я не говорю, что мы хотим войны.

Но я думаю, что наша ситуация к ней ведет. Она ее диктует.

И она наступит. Так или иначе. Мы ее переживем.

Ее призрак вырисовывается на горизонте, и тем не менее, в очередной раз, человечество не делает всего, что в его силах, чтобы от нее уберечься.

Крупное столкновение. Вероятно, в неожиданной форме.

И мы все станем его жертвами. В очередной раз.

Это лишь бесконечное повторение.

И если мир до моего последнего вздоха продолжает очаровывать меня своей красотой, то человеческая цивилизация меня утомляет.

Я ни о чем не жалею, покидая второе, чтобы слиться с первым.

В этом и заключается благость смерти.

Остальное — лишь литература.

Печать завершена N.LLA.G.

в январе 2012 г.

по заказу France Loisirs, Париж

№ издателя: 66877

Официальная регистрация: февраль 2012 г.