Кожа, похожая на воск.

Руки сложены на животе.

— НЕТ! — закричал Ги, бросаясь к Фаустине.

Мондук оказался быстрее и удержал его за плечи как раз в тот момент, когда Ги уже почти дотянулся до неё.

— Не трогайте её! — предупредил Хабрис. — Она хрупкая!

— Что ты наделал? — зарычал Ги. — Что ты наделал, чудовище!

— Я заставляю вас заплатить за вашу тщеславность. За все те ужасы, которые вы все это время высказывали в мой адрес, и за уничтожение моего творения! Теперь у вас нет выбора. Вы должны поверить в меня.

Ги стоял на коленях, весь его мир только что рухнул. Он открыл для себя истинный смысл слова «хаос.

— Если хочешь, чтобы она жила, тебе придется отдать ей свою кровь, — объяснил Хубрис с наслаждением, которое струилось из каждой поры его лица. — Тогда она станет моей женой. Я прощу ее. И мы будем счастливой семьей.

Ги слышал только крик своего отчаяния. Его чувства были парализованы. В этом забытом подвале он уже не был совсем собой.

Фаустина была мертва.

Вероятно, в ту же ночь, когда ее похитили. Хубрис уничтожил ее.

И тем самым он уничтожил Ги.

Вся эта уловка была придумана вместе с Леоном Марбеком, чтобы заманить Ги, потому что Хубрис знал, что тот не сможет устоять перед запахом крови, что он примчится сразу же после первых преступлений, чтобы защелкнуться в челюстях его ужасной ловушки. Чтобы спровоцировать похищение Фаустины. Планировал ли Марбек сбежать после этого? Вернуться в Париж, чтобы уйти от Ги?

Хубрис сумел окружить себя людьми, подобными ему. Он перерыл прессу, чтобы найти их, выследить себе подобных, проявить изобретательность и помочь им сбежать, чтобы собрать армию убийц, которым он предоставил повод продолжить свое мрачное дело. Слабые умы, которыми он мог управлять.

Он все спровоцировал, вплоть до приезда Ги в Париж.

Чтобы закончить здесь.

Хубрис протянул ему руку.

— Давайте, вставайте. Пора. Начнем с вашей Фаустины.

Ги был теперь лишь пустой оболочкой. Его разум блуждал где-то вдалеке, отказываясь возвращаться в эту реальность страданий.

— Ваша жизнь за ее, — настаивал Хибрис. — Я знаю, что она вам дорога, достаточно, чтобы предложить ей новую жизнь.

— Ваша рабыня, — пробормотал Ги. — Она будет вашей рабыней.

Говорил не он сам, а некая форма примитивного сознания — единственное, что еще оставалось в нем способным к взаимодействию.

— Ее сердце не будет идеальным, и в этом будешь виноват только ты сам, — сказал он, вернувшись к обращению на «ты, — но если операция пройдет так, как запланировано, я найду сердце для своей матери. И Фаустина сможет похвастаться тем, что была первой. Пионеркой. Посмотри на это и с этой стороны. Она войдет в историю, и все мы вместе с ней.

Ги уже даже не чувствовал биения собственного сердца.

Вся жизнь покинула его.

Луи Стейрн стонал сквозь кляп, пытаясь ползти к выходу. Шарль Мондук подошел и пнул его в ребра, чтобы заставить замолчать и удержать на месте.

— Шарль, — сказал Хубрис, — поднимись к входу в завод. Хенкс скоро прибудет, приведи его ко мне.

В Ги тогда зажглась маленькая искорка.

И она воспламенила ненависть, наполнявшую его душу.

Освободившаяся энергия ярости пробудила его, и у него осталась только одна цель.

Заставить Хубриса заплатить за свои поступки.

— Вы все-таки отправили телеграмму Хенксу? — спросил он.

Хубрис сухо хмыкнул.

— Я не собирался упускать такую возможность! Пригласить к себе великого белого охотника! Я хочу, чтобы он стал свидетелем моего триумфа, а потом посмотрим, кто на кого охотится! — сказал Хубрис, наклонившись к уху Ги. Кстати, мне очень интересно, какая новая одержимость заставила вас заподозрить, что это я?

— Ничего.

Хубрис выпрямился, насторожившись.

— Я просто надеялся, что ваше раздутое эго ухватится за эту возможность привлечь к себе Хенкса, великого белого охотника, как вы его называете.

— С чего это?

Сомнение перешло на другую сторону.

— Потому что друг сказал мне, что человек не может ошибаться постоянно. И я вспомнил письма, написанные Хубрисом, почерк, который указывал на кого-то вашего типа. А также то, что это обязательно был член Сенакла Серафимов, поскольку он встретил там отца Камилла. И что это, вероятно, был часовщик, раз он так много знал и был так одержим временем. Как Лестер. Но после смерти последнего никого не осталось. За исключением его помощника, тело которого никто не смог опознать. Я также вспомнил, что вы всегда старались не появляться рядом со мной, когда я отправлялся к Луи Стейрну. И не зря: он бы узнал в вас не Перотти, милого инспектора, а помощника своего друга-часовщика.

Перотти театральным жестом указал на себя.

— Как кстати! Увы, слишком поздно! Ваш интерес к «Сенакле» вызывал у меня некоторую тревогу, Ги, но в конце концов вы настолько вжились в роль романиста, стремясь верить в историю, которую сами себе рассказывали, а не в правду, что с этой стороны мне никогда не грозила опасность. И все же, хватило бы совсем немногого.

— Труп под Ливиатенсом?

Хубрис холодно улыбнулся при упоминании о своем творении.

— Тот, кого вы приняли за помощника Маркуса Лестера? Нищий, подобранный на тротуаре и очищенный как апельсин, чтобы лишить его всякой личности.

— Достаточно было бы мне попросить встречи с помощником Лестера, — повторил Ги, — чтобы все прекратилось.

— Люди из тени. Вы, романисты, сосредоточены только на великих людях, на лидерах, на тех, кто в свете! Но именно такие люди, как я, мелкие работники, делают мир возможным! И мы невидимы.

Ги устал от этой высокомерной и плаксивой речи. Он перешел к финальному наступлению:

— И наконец, я вспомнил о курильне опиума, когда мы вместе встретили отца Камиля.

— К чему вы клоните? — с нетерпением и легким беспокойством спросил Хубрис.

— Вы помните, какими были первые слова отца Камиля? Он сказал: - Гюстав? - Я тут же подумал, что он обращается ко мне и что он запутался под воздействием наркотика. Но он обращался к вам. Вас, Гюстава Леграна, помощника Лестера, с которым он познакомился в «Сенакле Серафимов. - Вас, Гюстава, который взял его под свое крыло, узнав в нем заблудшую душу, готовую на все, и прежде всего — служить вам. Существо, с которым можно было поиграть, потому что вы прониклись вкусом смерти, и это было слишком заманчиво.

И таким образом вы создавали себе защитный экран. В тот день, когда все пошло бы наперекосяк, вы могли бы вытолкнуть отца Камиля на сцену и спокойно сбежать.

Хубрис аплодировал, ударяя ладонью по рукоятке своего оружия.

— Браво, похоже, реальность наконец-то догнала романиста! Но уже немного поздно...

— Тогда я вспомнил одного часовщика, этого храброго Огюста Рангора, который только что упомянул об исчезновении Лестера и его помощника: Гюстава. И тут я понял, что это вы. Сегодня утром я вернулся к нему и попросил описать внешность Гюстава, и она очень напоминала вас. Но мне нужны были доказательства, уверенность. Сравнить ваш почерк с почерком Хубриса.

— Я позаботился о том, чтобы все мои письма, адресованные вам и Фаустине, писал мой близкий человек, — вступил в защиту Хубрис. Чтобы вы не смогли сопоставить мой почерк с почерком в письмах, отправленных тогда Хубрисом.— Я знаю. Именно поэтому я придумал, что Хенкс виновен. Чтобы вы отправили ему телеграмму. Мой план изменился из-за вашего приезда и этого мнимого обнаружения логова Хубриса. Но я с этим справился. Я знал, что вы посылаете меня в пасть к волку, но у меня не было выбора ради Фаустины.

— Тогда зачем Хенкс? — обеспокоился Хубрис.

— Перед тем как принять вас, я отправил ему конверт с запиской, которую вы передали своему помощнику, с указанием калибра, который он должен был взять. Я сказал Хенксу, что он получит телеграмму от вас.

И я попросил его сравнить два почерка. Если бы это был один и тот же почерк, то он должен был предупредить полицию и мчаться по адресу, указанному в телеграмме. Я думал о нейтральном месте, чтобы запутать вас и заставить признаться, но в этом случае вы опередили меня.

Внезапно, поняв, что попал в ловушку, Гюстав Легран резко отступил.

— Шарль! — рявкнул он, — иди за телегой, загружаем все оборудование! Надо увести маму отсюда!

— В этом нет необходимости, — прозвучал глубокий голос.