Ги дал волю своему гневу на самого себя, выдохнув длинный вздох смирения.

Ему следовало действовать быстрее. Он это знал. Время было залогом его успеха с самого начала.

Он поднял руки и повернулся лицом к Хубрису.

— Потише! — приказал тот. — Покажите мне свои руки, не играйте со мной.

Ги стоял перед ним. Свет лампы освещал его в контровом свете, и он не мог хорошо разглядеть его черты, но замечал отблески на пистолете, который тот направил на него.

— Бросьте оружие к своим ногам, — приказал Хубрис.

Ги подчинился.

— Где Фаустина? — спросил он.

— Вы скоро ее увидите.

Хубрис сделал шаг к нему, вышел из круга света, и его лицо стало видно.

Мартиаль Перотти выглядел суровым. В маленьком инспекторе не осталось и следа того почти юношеского возбуждения, которое он еще час назад демонстрировал.

— Я хочу ее увидеть. Вы мне это должны, Мартиаль.

— Я вам ничего не должен. Это вы подставили меня! Помните мое творение? Вы его сожгли!

На этот раз он утратил самообладание, гнев на мгновение овладел им.

— Это было дело всей моей жизни! — настаивал он.

— Вы сбежали в тот день.

— У меня не было выбора! Вы зашли слишком далеко! Я знал, что если не предоставлю вам правдоподобного виновника, вы никогда не отступите! Ни вы, ни Фаустина. Я пытался вас напугать, отговорить, но нет! Вы с каждым разом становились все более упрямыми! У меня не осталось выбора.

— Вы участвовали в нашем расследовании!

— Да, и я играл с вами.

Последнюю фразу он произнес с оттенком удовольствия.

— Играть с жизнями других — это ваша потребность, не так ли?

— Романист, который мечтает поймать меня, как тут устоять? Я видел вас в тот

вечер, с полицейскими, у постели Милен, я наблюдал, я слушал. Когда я потом подошел к вам, моей целью было забрать дневник Милен. Я знал, что у нее был дневник, и мне нужно было убедиться, что она не упоминает в нем ни меня, ни отца Камиля.

— Вы придумали эту историю с беременностью.

— Именно. Кто мог утверждать, что я лгу? Не она! — хохотнул Перотти.

Ги вспомнил выводы врача из морга: Милен не ждала ребенка. Вместе с Фаустиной они наивно полагали, что она солгала Перотти, чтобы манипулировать им и завоевать его привязанность, с тем чтобы вырваться из своей жизни куртизанки.

— Я просто не предвидел, что вы решите начать свой личный крестовый поход, — добавил Перотти. — Я увлекся этими сеансами, когда мы все вместе обсуждали меня! Да, признаю, я поддался вашему влиянию из-за гордости. Ваш выбор прозвать меня «Хубрис» был весьма ироничен в этой ситуации. Иногда я пытался сбить вас с пути, подтолкнуть к тому, чтобы все прекратить, но нельзя резко остановить поезд, мчащийся на полной скорости!

— Вы же не полицейский, верно?

— Не больше, чем вы. Я просто увидел Легранье и Пернетти на месте моих... действий. Я поступил с ними так же, как и с вами: следил за ними, пытался понять, кто они. Мартиаль Перотти — настоящий инспектор, с которым я никогда не встречался, я лишь присвоил себе личность человека, о котором слышал.

— Вот почему тот Перотти, о котором мне рассказывал Лафарг, был бюрократом, и почему я никогда не мог дозвониться до вас в участок, а всегда только домой. А полицейские архивы, которые мы вместе просматривали?

— Я не лгал вам в тот вечер: я подкупил охранника. Любой человек поддается коррупции, нужно только знать его цену.

— Должен признать, что вы поступили ловко.

— Вы себе не представляете, сколько раз вы ставили меня в неловкое положение! И когда вы раскрыли мой маленький запас трупов под Эйфелевой башней, я сначала был действительно очень, очень расстроен. И тогда мне пришла в голову идея сыграть и придумать письма. Ах, ваши бесконечные сеансы графологии! Я до сих пор смеюсь над этим!

— Ведь все указывало на вас. Жизнь, о которой вы мне рассказывали, была настоящей, не так ли?

— Да, вплоть до моего мнимого поступления на службу в полицию. Но что касается вашего анализа, то он был смехотворен!

— Потому что это был именно вы, такой, какой вы есть, а не такой, каким вы себя видите.

— Вы не понимаете? С самого начала я следил за каждым вашим шагом! Вы были настолько убеждены, что можете понять правду с помощью ваших романических методов, что это становилось просто жалко! Вы так хотели быть правы, так хотели в это верить, что сделали все, чтобы подтолкнуть меня к тому, чтобы я подал вам Лестера на блюдечке!

— Я вас раскусил.

— Нет, если бы я не послал Марбека в ваши лапы этим летом, вы бы всю жизнь верили в свою правду! Ту, которую вы сфабриковали, смешав реальность и вымысел! Все, что мне оставалось сделать, — это отвечать на ваши бредни, инсценировать реальность так, чтобы она соответствовала вашим фантазиям. Признай, друг мой, ты попал в собственную ловушку! Ты поверил в свое собственное творение. Ты перенес свою выдумку в реальность, а я просто подстроил последнюю, чтобы не разочаровать тебя.

Ги покачал головой.

— Я хочу увидеть Фаустину.

Хубрис кивнул с садистской усмешкой.

— Ах да, Фаустина! Знаете, когда я понял, что никогда не смогу помешать вам довести свои идеи до конца, я сразу же понял, что мне нужно ускорить свое творение, чтобы представить его миру, пока вы не вмешались. Возможно, вы путали реальность с вымыслом, но рано или поздно вы бы помешали мне.

В тот день я заманил Луи Стейрна, этого напыщенного хвастуна, чтобы с ним разобраться. Мы совершенно не сходились во мнениях о сущности мира духов. Пришла и Фаустина. Это было больше, чем я мог надеяться. И тут появились вы. Мне пришлось импровизировать.

Я перерезал Лестеру веревки и ушел прятаться в угол, ожидая, пока ваша одержимость сделает остальное. И я не прогадал!

— Лестер был невиновен, — тихо сказал Ги.

— Этот испуганный мальчик, бежавший, спасал свою жизнь, с ужасом в душе, а вы увидели в нем преступника, стремящегося ускользнуть от вас.

— Если бы крокодил не убил Маркуса Лестера, вы бы застрелили его, не так ли?

— О, мне стоило лишь притвориться, что я видел, как он достает оружие, и дело было бы сделано. Но, как в хорошем романе, вы, автор этой истории, подарили нам зрелищный финал, достойный величайших! Схватка в грязи и монстр, пожирающий монстра, мне это нравится! Это было непредсказуемо!

— Вы отвратительны, — пробормотал Ги.

— А знаете, что было самым сложным во всем этом? Удалось ли мне достаточно сильно потянуть зубами за веревку, чтобы связать себе руки, и чтобы это выглядело правдоподобно!

— Хватит болтать, я хочу увидеть Фаустину.

Хубрис внезапно помрачнел.

— Вы сожгли мое творение, прежде чем мир его открыл, — упрекнул он бесстрастным тоном. — Прежде чем я смог бы изменить восприятие времени. И жизни. Я рассчитывал на это, чтобы потрясти научное сообщество, понимаете? Они бы мне помогли. Вместо этого мне пришлось все делать самому.

— О чем вы говорите?

Хубрис то приходил в себя, то впадал в бред.

— Почему, по-вашему, я все это сделал, а? Ради себя? Нет, конечно же нет. Это ради нее!

— Она? Кто она?

— Единственная, кто когда-либо любил меня. Единственная, кто заслуживал моей любви. Это для нее.

Внезапно нервные тики исказили лицо Перотти.

Ги больше ничего не понимал.

Хубрис указал стволом своего оружия на трубу из крови и плоти.

— Залезай туда.

— Вы же не серьезно? Я не...

— Ползи! — внезапно заорал Перотти. — Твоя Фаустина на другой стороне!

Тогда Ги опустился на колени и положил руки на холодное мясо.

— Это очищение, — воскликнул Хубрис у него за спиной. — Возрождение.

Ги пробрался внутрь этой сшитой кишки, подавил желание блевать, не подчиняться Хубрису, и шаг за шагом прошел через мембрану из плоти.

Когда он приподнял кожу, скрывавшую вход, его встретил гораздо более просторный зал.

Его ждал мужчина с ножом в руке, выглядящий испуганно.

На его горле виднелся большой шрам.

— Успокойся, Шарль, — приказал Хубрис, появляясь в свою очередь. — Позволь представить тебе Ги из «Тимея, - нашего… Немезиду!

Ги проигнорировал убийцу и стал искать взглядом Фаустину.

Фонари рассеивали ровный свет, освещая каменный алтарь, уставленный флаконами и сверкающими механизмами, на котором лежал длинный свиток пергамента: египетская «Книга мертвых.

В самом конце он заметил два деревянных ящика, похожих на саркофаги.

Несколько мумий были безжалостно опрокинуты посреди помещения Полотно

прикрывало фигуры в другом углу, и Ги догадался, что под ним что-то шевелится.

Фаустина.

— Я хочу её увидеть! — раздражённо воскликнул Ги.

— Ты веришь в меня, Ги?

Писателя беспокоил не столько внезапный переход на «ты, - сколько шутливый тон.

— Ты веришь в то, кем я являюсь? — продолжил Хубрис. На пути Хубриса?

— О чем ты говоришь?

— О том, что я делаю! Ты веришь в это?

— Ты убиваешь живых существ, как я могу с этим согласиться?

Хубрис, казалось, опечалился. Он прошел вглубь зала и опустился на колени перед одним из длинных ящиков.

— Я не сумасшедший, Ги, у меня есть цель! Я вот-вот докажу свою теорию. Когда ты сжег мое творение, ты уничтожил произведение искусства и утверждение, что истинное человеческое время — это человек! Это жизнь, текущая в нем, вот единственное время, которое существует! Кровь! И душа, которая ее несет.

Хубрис погладил верх ящика, затем выпрямился и указал на мумии у своих ног:

— Я многому научился в Египте! В плане сохранения тел, это правда, но прежде всего о путешествии духа в загробный мир. И знаешь ли ты, чего не хватает мертвому существу, чтобы вернуться к жизни?

— Его душа и сердце? — спросил Ги, надеясь, что, пойдя ему на встречу, он быстрее доберется до Фаустины.

— Именно! Что касается сердца, то мы уже умеем их делать! Эти идеальные маленькие механизмы с ровным ходом! — ответил Хубрис, хватая часовой механизм с алтаря. Конечно, из-за твоих проделок прошлой ночью это не идеальные сердца, но сойдут, по крайней мере для начала.

— Ты действительно собираешься воскресить этих мумий?

Хубрис отмахнулся от них.

— Не получилось, — признался он, — они, думаю, слишком старые. Их душа уже слишком далеко.

Даже с тем жандармом, которого Леон нам предложил, ничего не вышло, даже с мумией в его венах, которая должна была сделать его сильнее, у нас не было сердца! Этот трус Раблоа ускользнул из наших лап, прежде чем мы успели их изготовить! Думаю, он не выдержал гениальности моего видения.

Хубрис вернулся к длинному ящику и осторожно приподнял крышку.

Янтарный свет осветил тело пожилой женщины с восковой кожей, сложенными на животе руками.

Хубрис нежно посмотрел на нее.

— Я действовал с невероятной точностью, — сказал он, — чтобы придать ей такой вид. Я в точности следовал инструкциям египтян. Уверен, они бы мной гордились.

Хубрис кончиками пальцев коснулся лба покойной.

— Мама мной гордится, — добавил он.

У Ги закружилась голова.

С самого начала все это было делом рук фанатика, одержимого своей матерью. Неуравновешенный ум, который из-за нее скатился в одержимость, а затем и в преступление. Ги вспомнил весь тот графологический анализ, который он провел в отношении Хубриса несколько месяцев назад. Гикайбо был прав: человек не может ошибаться постоянно.

И первым человеком, о котором он подумал в тот момент, был милый Мартиаль Перотти.

Этот маленький инспектор-интроверт, который очень рано взял на себя заботу о семье после смерти отца, который заботился о своих близких и о матери.

До какой степени? Какие отношения у него были с матерью?

— Вы сумасшедший, — тихо произнес Ги, не осознавая этого.

— О, вы действительно так думаете? Сердце — это всего лишь насос, приводимый в действие слабым током, его можно заменить. Тело и часть его жидкостей могут сохраниться, если их сохранить по старинным египетским методам. Когда я работал над своим творением в недрах Парижа, я много переписывался с венским врачом Карлом Ландштейнером, он проводит потрясающие исследования по совместимости крови между людьми.

Он утверждает, что вскоре сможет представить выводы своих исследований, объясняющие неудачи и успехи переливания крови, но я сам достиг результатов, порой убедительных! Это возможно! Даже если существует риск отторжения, это может сработать. Остается душа! Она здесь, вокруг нас, на другом плане, и ей нужен лишь хороший проводник, чтобы вернуться в свою оболочку! Кстати, спасибо, что подали мне графиню на блюдечке, те два медиума, что у меня были, не годились. Мне нужна лучшая!

— Мы не имеем никакого отношения к вашему делу, — попытался его уговорить Ги, — ни Фаустина, ни даже Стейрн, оставьте...

— Ах, этот добрый Луи Стейрн! Мы поссорились, вы знали? По поводу загробного мира. Он убежден, что при смерти сознание распадается, и остается только бессознательное.

И поэтому мертвого нельзя воскресить, иначе он будет пустым, да и вовсе чудовищным. Я решил доказать ему, что он ошибается.

Одним жестом Хубрис приказал Шарлю Мондуку подойти к занавесу, и убийца отдернул его, обнажив два трупа, которые, как догадался Ги, принадлежали медиумам, и Луи Стейрна, скованного и испуганного.

— Луи отдаст свою кровь за возвращение моей матери, — жестоко сказал Хабрис.

У Стейрна глаза выпучились, он тряс головой во все стороны.

Ги понял, что невозможно вразумить Хубриса. Хубрис был безумием, крайностью. Он дойдет до конца своего безумия.

— Не делайте этого, — сказал Ги.

Хубрис пристально посмотрел на Ги своими пустыми глазами.

— Вы не верите в меня, я это чувствую.

— Это безумие...

— О, вы не должны так говорить! (Он протянул указательный палец в сторону Ги.) Все ваши надежды теперь лежат в моих руках!

И, ударив ногой по второму деревянному ящику, он обнажил тело Фаустины.