Человек осквернил землю.

Он пробурил её, чтобы проложить под её кожей артерии цивилизации. Сначала свои отходы, а теперь и нервную систему.

После канализации — метро.

Ги впервые решился прокатиться на нём. И если станции, отделанные глазурованной плиткой, излучали некую успокаивающую красоту, то с туннелем, соединявшим их, дело обстояло совсем иначе. Бесконечный мрачный подземный проход, душный, с тусклым освещением, словно человек предпочитал оставаться незаметным на время поездки, словно он боялся чего-то в этой тьме, которую сам же и открыл.

Вагоны были красивыми, блестящими, деревянные сиденья идеально повторяли форму спины и поясницы, но запах, усиленный жарой, делал поездку еще более неприятной. Запах горячих тормозов, пота и свежих строительных работ, при отсутствии сквозняка, давил на горло.

Посетители устремлялись к каждому входу в метро, чтобы сесть в поезд, переполняя платформы и, главное, вагоны, где мужчины прижимались к окнам, чтобы ни в коем случае не досадить дамам.

Кстати, Ги задался вопросом о выборе слова «забитый. - Следовало ли видеть в этом метафору земли, поглощающей людей, или же метафору вонючего стального чудовища, извергающего женщин и мужчин при каждом продвижении?

Ги вышел из этого опыта на Трокадеро, по одному из ответвлений единственной линии, с весьма смешанными чувствами.

Между признанием человеческого прогресса и ощущением угнетения и глубокой меланхолии, как будто человек не только выкопал здесь обещание славного будущего, но и похоронил часть той естественной простоты, которая еще делала его ребенком этой земли, а не колонизатором мира, который, тем не менее, видел его рождение. Метрополитен был лишь началом сложной сети, предназначенной для перевозки тел, мозгов, информации; сети, которая принимала бы множество форм, поддерживаемых наукой для ускорения цивилизации. Внезапно он обрел уверенность, что ступал по первым галереям того, что однажды предстанет как некрополь, где человечество похоронило воспоминания о своей природе, о своей гармонии с жизнью. Оно только что оставило там последние следы своей эволюции.

Здесь скоро будут покоиться остатки нашей невинности, — подумал он, поднимаясь по ступенькам к свежему воздуху.

Башни дворца Трокадеро, этой неоготической соборной церкви прогресса, простирали свои гигантские тени на писателя.

Его пронзила неодолимая дрожь, когда он созерцал их в свете заката.

Там, наверху, погибла женщина, выслеженная и убитая Хубрисом.

Маркусом Лестером. Часовщиком.

Параллель с тем, что он переживал сейчас, беспокоила Ги. Она возвращала его к его убеждениям о свободной воле, об отсутствии судьбы.

Как он мог теперь быть в этом так уверен?

За четыре месяца он дважды погружался в тайну преступления.

И не в классическое убийство из-за любви или алчности, а в более экстремальное, исключительное, повторяющееся — из-за извращения.

И оба раза это было связано со временем.

Какое безумие обитало в умах людей на заре этого двадцатого века?

Ги купил входной билет и поспешил спуститься по набережной к Сене, пробираясь сквозь плотную толпу, которая наслаждалась как каникулами, так и голубым небом, придя на то, что было завершением самой грандиозной Всемирной выставки за всю историю человечества.

Он узнал эти впечатляющие здания с их столь разнообразной архитектурой — миниатюру мира, растянувшуюся всего на несколько километров, эти леса из редких пород деревьев, посаженные за несколько недель, эти прогуливающиеся, глаза которых все еще были ошеломлены волнами великолепия, которое они только что открыли для себя, под Парижем были вырыты пещеры, воссозданы подземные шахты, народы со всех концов света, всех культур, посреди диорам поразительного реализма. Восхищение, казалось, не имело конца.

На другом берегу реки огромные выставочные залы почти заставляли Эйфелеву башню казаться маленькой; в них был представлен полный спектр того, что промышленность и наука сделали возможным за последние пятьдесят лет, к чему добавлялись все новые изобретения и проекты будущего.

Здесь также были представлены ремесла со всего мира, мастерство каждого народа и, в частности, Франции.

Именно туда, под один из этих титанических храмов, воспевающих славу Человека, должен был отправиться Ги.

Встретиться с Огюстом Рангором, часовым мастером, создателем турбийонов.

Обойдя белые стены, украшенные мозаичной плиткой, дворца Алжира, Ги увидел чуть дальше высокие статуи, которые заставили его замедлить шаг.

Египетский павильон.

Там выставляли мумии?

Ги свернул с пути и, постояв в очереди несколько минут, вошел в павильон. Он предпочитал все проверять.

Хотя это место и удивляло репродукцией древнего храма времен фараонов, а затем типичного арабского базара, оно почти ничего не пролило свет на его дело. Он ненадолго попытался поговорить с группой кураторов выставки о возможных пропавших мумиях, но предпочел уйти, увидев их недоуменные лица.

Он вышел на площадь Эспланаде-де-л'Инвалид и, несколько раз спрашивая дорогу в этом лабиринте аркад, лестниц, куполов и башенок, наконец нашел секцию часового искусства.

Это было ни то же здание, ни тот же сектор, что занимал Маркус Лестер.

Он еще несколько минут бродил, пока не заметил стенд Огюста Рейнджера, где два молодых подмастерья отвечали на вопросы, время от времени доставая из витрины отдельные часовые механизмы для самых любопытных любителей.

Толпа успокаивала Ги. Мориарти не смог бы вмешаться при таком скоплении людей.

Он не опоздал.

За служебной дверью появился атлетически сложенный блондин без бороды и усов, выглядящий озабоченным. Точная копия того, как ювелир из Оперы описал ему Огюста Рангора. Увидев его хромающую походку, Ги окончательно убедился: у Рангора была косолапость.

— Месье Рангор, меня зовут Ги Тудрак-Матто, я работаю в полицейском управлении, — сказал он. — Я только что разговаривал с вашим коллегой, месье Талко, и наши службы обеспокоены вашей безопасностью.

Огюст Рангор хрустнул пальцами. Он превосходил Ги ростом на полторы головы, и казалось, что его трудно чем-то впечатлить.

— Моя безопасность, говорите? Почему же?

— Это из-за ограбления, совершенного в доме господина Талко. У нас есть все основания опасаться, что вы можете стать следующей жертвой этих преступников. Вы изготавливаете турбийоны, не так ли?

— Это верно, — сказал он с оттенком гордости, несмотря на беспокойство, вызванное присутствием Ги.

— Крупные турбийоны, предназначенные для механизмов большого калибра, собираемых господином Талко?

— Да.

— И где вы храните эти турбийоны?

— Прямо здесь, в подсобке.

— В сейфе?

— Нет. (Он пожал плечами.) Кому они нужны? Ни один вор не умеет встраивать их в механизм!

— Во сколько вечером вы и ваш персонал уходите с работы?

— Двери выставки закрываются в одиннадцать, но не все посетители уходят до полуночи, и мы уходим вместе с последними. А потом ночью здесь патрулируют охранники! Зачем кому-то красть мои турбийоны? Кто бы это сделал?

— Именно этот вопрос мы и задаем себе. Зачем нужен турбийон, кроме как для более точного измерения времени?

— Не знаю! Они существуют только для этого, и исключительно для этого.

— Вы не догадываетесь, что с ними можно сделать? Например, детонатор для бомбы?

— Нет, в этом нет смысла, для этого, полагаю, хватило бы обычных часов.

— Но ведь есть много функций, которые можно использовать не по назначению? Я встретил одного часовщика, прямо здесь, на выставке, в апреле прошлого года, некоего Маркуса Лестера, и он просто кипел от нелепых идей, как использовать часовые механизмы не по их первоначальному назначению! — воскликнул Ги, надеясь пробудить у Рангора чуть больше интереса, упомянув об этом необычном часовщике.

— Да, я знаком с Лестером. Однако я бы не сказал, что он был одним из самых новаторских!

Ги задался вопросом, сохранил бы Рангор свое мнение, если бы увидел «Левиатемпс.

Огюст Рангор продолжил:

— Кстати, Лестер и его помощник Гюстав оба исчезли, вот что вам следует расследовать! В одночасье!

Ги вновь представил себе английского часовщика, поглощенного ужасающими челюстями крокодила, а затем вспомнил о полностью ошпаренном теле его помощника. Расследование закончилось так же, как и началось: в крови.

— Что дает турбийон, кроме отсутствия отклонения? — настаивал Ги.

Огюст Рангор потер лицо, пытаясь сосредоточиться.

— Честно говоря, это сложный вопрос... Турбийон — это турбийон и ничего больше. Это все равно что пытаться исказить назначение лупы! Она служит для увеличения, и все!

— Ее можно использовать и для розжига огня. Именно это мы и ищем, понимаете?

— Но в данном случае у нас механизм, который граничит с искусством! Непогрешимая регулярность и точность, близкие к совершенству! Это как сердце, у которого больше никогда не будет неровных ударов, как двигатель автомобиля, у которого больше не будет пропусков, как идеальный галоп лошади или как картина, которая делает реальным и живым пейзаж, который она хотела запечатлеть! Там, где все эти безумства невозможны, мы, часовые мастера, добились успеха! Турбийон — это именно это: решенная невозможная задача часового дела! И его нельзя отклонить от его назначения, потому что у него может быть только одно: идеальное отображение времени. Его воплощение. Часы с турбийоном дают жизнь тому, чего не существует: времени!

Рангор увлекся; как настоящий энтузиаст, он дал волю своим словам и вытер платком потный от волнения лоб.

— Я хочу, чтобы вы поняли: турбийон не может служить ни для чего другого. Его функция слишком точна, чтобы ее можно было исказить.

— Хорошо. Вы ясно выразили свою точку зрения, за что я вам благодарен. На всякий случай я вернусь вечером, когда здесь будет меньше людей, чтобы присмотреть за вашими произведениями искусства, мало ли что.

Ги поклонился часовщику и вышел из большого здания.

Он почти не продвинулся вперед.

Тем не менее, в его уме, подталкиваемом воображением, медленно зарождалась безумная идея.

Ги прошел сквозь толпу, пока не дошел до берега Сены.

Он уже бывал здесь с Фаустиной. Ему на память всплыли улыбки молодой женщины. И ее сладкий запах тоже. Глубина ее глаз, тепло ее губ, нежность ее груди и бесконечность ее тела наполнили его.

На мгновение он почувствовал вкус ее пота на языке.

Она скользнула по его шее, погладила ее своими тонкими руками.

Призрак Фаустины коснулся его.

Она смотрела на него, прозрачная, только сверкающий синий цвет ее зрачков казался действительно реальным.

Я найду тебя. Я вытащу тебя из их лап. А потом я подарю тебе весь мир. Мы пойдем, куда захотим. Мы будем делать то, что ты захочешь. Вместе.

Ему показалось, что он слышит ее смех, с той детской беспечностью, которую он обнаруживал, когда она полностью отдавалась своим эмоциям.

Все, чем Ги не был, было в ней.

Пара толкнула его, и Ги вернулся к реальности, стоя перед зеленоватыми водами Сены. Лазурное небо, испещренное пушистыми облаками, скользило по ее поверхности, в оттенках, более печальных, чем реальность, возвышавшаяся над ней.

Нужно было предупредить Гикайбо. Он не мог рассчитывать на Перотти, который в данный момент, погруженный в свои дела в полицейском участке, не смог бы оказать ему большую помощь.

Он хотел снова тронуться с места, но ноги не слушались его.

Вода текла посреди Парижа, Сена рассекала Францию, артерия страны, вена земли.

Она несла жизнь от первых дождей до самого океана. Она была вечным круговоротом природной системы, еще одним измерением времени, геологическими и биологическими часами в кармане планеты.

Ги устремил взгляд в это зеркало, испещренное илом и грязью, в это потемневшее отражение неба и его вечности.

Он внезапно понял, в чем заключался план Мориарти.

Его сокровенная амбиция.

Всё сложилось в одно мгновение.

Мурашки пробежали по его коже.

Мориарти был сумасшедшим.

И ещё более безумная правда промелькнула в уме Ги, но он не был готов её принять.

Поэтому он отбросил её.

Фаустина.