Внутренние демоны человека питаются его грёзами.

А Ги не мог заснуть. Он не мог смириться с тем, чтобы отдать себя в их лапы.

Ипполит де Рамбе вновь разжег голод, который терзал их.

Ги сделал утреннее омовение в публичном доме Жюли, но тут же вышел обратно в Париж, кишащий теми, кто день за днем плел его сеть.

Как найти покой после столкновения со своим тестем?

Он дал ему отпор. И впервые ему удалось выразить словами то, что он чувствовал. Он не мог увидеть свою жену и дочь, не разрушив их своей правдой.

Было ли это проявлением трусости?

Не мог ли он, как того хотел Ипполит де Рамбе, заставить себя, обуздать свои идеалы свободы, согласиться подчиниться воле жены, хотя бы ради счастья дочери?

Ги был не из таких. Он был подобен тем птицам, которые умирают, как только их помещают в клетку.

Хотя бы солгать им. Не признаваться, что они сами были решетками его тюрьмы. Придумать предлог, болезнь...

Он был на это не способен.

Пустота. Отсутствие. Исчезновение. Это было все, что он мог им дать вместо разрушительной правды. Признания в отсутствии любви, в несовместимости, в ошибке. В чувстве угнетения. В заточении.

Правда была ужасна, безжалостна, она убила бы их.

Ги дошел до окраины Тринити, где сел в конную повозку.

Быть в движении. В действии. Ему это было нужно, чтобы не поддаться чувству вины. Воспоминаниям о Кларе.

Кто я такой, чтобы так просто отмахнуться от своего ребенка?

Это для его же блага, — попытался он себя оправдать.

Он чувствовал себя как один из тех неуправляемых американских мустангов.

Он читал, что некоторые из них полностью отказываются подчиняться; однажды пойманные, их невозможно было укротить, они предпочитали умереть. Таких было мало, но индейцы умели их распознавать и предпочитали смотреть, как они убегают, чем становиться свидетелями их самоубийства. Ги был похож на этих диких лошадей. Его бесконечные равнины — это были чистые страницы его тетрадей.

Ветер его скачек он находил в словах. Это было сильнее его. Сильнее любой уздечки, любого повода.

Ги пересел на другой автобус у Халль, чтобы добраться до острова Сите.

Он надеялся, что Лафарг будет на месте и готов принять его; ему нужно было сосредоточить весь свой интеллект на чем-то, кроме самого себя.

Инспектор с залысинами принял его не без удивления. Сначала он попытался отпустить его, но Ги настоял:

— Я знаю, что это за порошок, найденный у Ромуальда Франчески.

Лафарг, заинтригованный, в конце концов впустил его в свой кабинет.

— Слушаю.

— Это фрагменты мумии. Или порошок, полученный при ее измельчении, мумия.

— И как вы можете быть в этом так уверены?

— Потому что кристаллизованный карбонат натрия и клейкая смола — мирра — использовались в очень больших количествах для бальзамирования египетских мумий.

— Кроме того, если смола подверглась гниению, это доказывает, что она очень древняя; и потому что в прошлом месяце были похищены три мумии. Мумии и медиумы — эти дела связаны, в этом нет никаких сомнений.

— Что вы мне тут рассказываете? Что это за история с кражей мумий?

Ги замялся.

— Судя по первым выводам, дело обстоит не совсем так. Мумии, похоже... ну, их украли изнутри.

— Я не понимаю: что это значит, изнутри? Кто-то из персонала?

— Все было сделано так, чтобы мы подумали, что они ушли по собственной воле.

Лафарг громко рассмеялся, но его веселье быстро сменилось на забавную гримасу.

— Вы… вы серьезно?

— Я просто излагаю факты. Системы сигнализации были вырваны изнутри витрины, а затем витрина была разбита, тоже изнутри. И никаких следов взлома, кроме выбитой двери или окна, причем и это — изнутри музея.

— Да это же смешно!

— Уточните у своих коллег, которые начали расследование.

Лафарг взял свою еще дымящуюся трубку и нервно затянулся.

— Три мумии, говорите?

— И два охранника, погибших во время операции. Муммии, медиумы, мумия — здесь есть связь, по крайней мере тематическая: оккультизм.

— Хорошо, я разберусь.

Лафарг казался действительно впечатленным. Ги воспользовался моментом, чтобы спросить:

— Я же говорил вам, что смогу помочь. По-своему я добиваюсь результатов. Есть новости о наших трех беглецах и их покровителе?

Лафарг застыл в кресле, изучая Ги сквозь клубы дыма своей душистой трубки. Он моргнул и едва заметно кивнул.

— Да. Буквально позавчера, пока мы беседовали, — признался он. — Они проникли в ювелирный магазин возле Оперы, чтобы украсть оборудование. Житель дома напротив узнал Шарля Мондука, а Альфонс Та подтвердил это сегодня утром с помощью отпечатков пальцев.

— Оборудование? Драгоценные камни?

— Нет. И в этом самое странное! Они не тронули ценные вещи, даже не пытались взломать сейф. Они забрали только часовое оборудование.

У Ги сжалось сердце.

— То есть?

— Подшипники, механизмы, пружины, короче говоря, все, что позволяет отремонтировать или изготовить часы.

Ги вдруг почувствовал прилив жара. Ему стало душно в этой маленькой комнате.

— Никаких уже собранных часов?

— По-видимому, нет. Они забрали большие количества, возможно, для незаконной торговли, как полагает упомянутый ювелир.

— Вы так не думаете?

— Нет. Для этого нет рынка. А если бы это было ради наживы, они бы заодно унесли драгоценности. Мы склоняемся к другой версии, которая многое объясняет.

Поскольку Лафарг не продолжал, Ги пришлось настаивать:

— Ну? О чем вы думаете?

Лафарг наклонился над своим столом.

— Вы мне нравитесь, месье Тудрак-Матто, вы мне симпатичны, признаюсь, и вы поступили честно, вернувшись, чтобы рассказать мне эту историю о мумиях. Ваша женщина исчезла, и я понимаю, что вы вовлечены в это, но сейчас, по-моему, было бы лучше позволить полиции действовать.

— Я… Я пришел поделиться с вами информацией!

— И я вам за это благодарен. Дальше оставьте это нам. Уверяю вас, у нас лучшие специалисты. Вы встречались с Бертильоном и Локаром, они компетентны, мы найдем виновных. Будьте уверены. И мы найдем вашу женщину, если она с ними.

Ги покачал головой.

— Я могу вам помочь, я смотрю на вещи по-другому, я не полицейский, у меня свой взгляд на вещи, и он может вам пригодиться!

Лафарг остановил его, подняв перед собой руки с открытыми ладонями.

— На этом наше сотрудничество заканчивается. Я вам и так уже достаточно рассказал. Теперь это государственное дело.

Ги наклонил голову, удивленный.

— Дело государственной важности?

— Стоп! На этом разговор закончен. А теперь, если вы не против, оставьте меня, у меня много работы.

Ги понял, что ничего больше не поделать, он больше не получит помощи от Лафарга. Прежде чем встать, он быстро оглядел по-прежнему заваленный бумагами кабинет инспектора в поисках какой-нибудь информации.

Он заметил несколько маленьких пружин и крошечных зубчатых колесиков.

Лафарг решительным движением руки толкнул его в спину в сторону выхода.

Краем глаза он заметил кресло для чтения в углу у окна, на подушке лежала раскрытая книга. Ги кашлянул, чтобы сделать вид, будто остановился, и прочитал заголовок: - Взрывчатые вещества: от пороха до механизированного взрыва с задержкой.

И в его голове возникла одна мысль:

- Терроризм»,

Это могли быть только анархисты, которые шесть лет назад убили президента Республики, а также взорвали бомбу в Палате депутатов. Эти террористы нации, называющие себя индивидуалистическими анархистами, идеологические дети Пьера Жозефа Прудона.

Вот почему Лафарг говорил о государственном деле.

Они подозревали Мориарти и его банду в краже часовых механизмов для изготовления бомбы. С механическим взрывателем с задержкой. В конце концов, это объясняло, почему их освобождали одного за другим: если они ранее входили в подпольную анархистскую сеть, то Мориарти был не лидером, а простым товарищем по борьбе. Другие анархисты, известные своими действиями, начинали с криминальной карьеры, как, например, Равашоль, который убил по крайней мере одного старика, чтобы ограбить его.

Террористы.

Ги предусмотрел всё, кроме политической версии.

Она застала его врасплох.

Какая связь могла быть между анархистами, готовящими взрыв, и похищениями мумий или спиритуалистов?

Всё это уже не имело никакого смысла.

Ги был не просто сбит с толку: он полностью растерялся.

Медиумы не были привычными символическими мишенями, это не мелкобуржуа, наживающиеся за счет рабочих, и даже не близкие политиков; и какое отношение к этому имели мумии? Разве их собирались наполнить взрывчаткой, а затем взорвать посреди толпы любопытных посетителей в музее? Абсурд. Анархисты никогда не выбирали цели наугад, их цели всегда были связаны с их политическими требованиями.

Нет, чем больше он об этом думал, тем менее вероятной ему казалась эта версия.

Тогда почему Лафорг и его команда сосредоточились именно на этом?

Из-за часовых механизмов.

Зачем красть их, игнорируя драгоценности?

Почему бы не украсть уже собранные часы?

При воспоминании об этих преступлениях Ги почувствовал нарастающее беспокойство.

Маркус Лестер.

Английский часовщик, изготовивший «Левиа-темп» несколькими месяцами ранее.

И снова он возвращался к теме времени.

Обретали ли убийцы благодаря своим зловещим преступлениям интуитивное понимание самой сущности жизни?

Кровь — это жидкость, которая оживляет время, она отмеряет секунды и кристаллизует самую суть времени: ручей, неизбежно уносящийся к смерти.

Ги был обеспокоен.

Однако у него было много дел. Он не мог подчиниться Лафаргу и ждать. Фаустина тоже не могла.

Он остановил первую же проходящую мимо свободную повозку и попросил отвезти его к Опере.

Он не собирался на этом останавливаться. Если Лафарг считал версию с анархистами само собой разумеющейся, то он предпочитал исследовать другую.

Он начал с обхода квартала и заметил несколько ювелирных магазинов, многие из которых находились на улице Мира. Ни одна витрина или дверь не была повреждена. Либо проникновение произошло незаметно, либо ремонт уже был сделан. Ги остановился на магазине, где работали две продавщицы, и представился журналистом из «GU Bias, - известного издания, освещающего любовные слухи всего Парижа, светские сплетни и скандалы. Он надеялся таким образом расположить их к себе и получить от них несколько доверительных сведений о ювелирах в окрестностях. Но обе женщины оставались весьма сдержанными, они выслушивали его бредни, его шутки, и когда он заговорил о сплетнях насчет ограбленного ювелирного магазина, они даже глазом не моргнули. Осторожные и сдержанные — это как раз в его духе.

Ги снова попытал счастья в магазине, где в витрине было представлено больше всего моделей часов, и на этот раз представился журналистом газеты «Гаулоа» — консервативного издания, широко читаемого в аристократических кругах, к которым, судя по всему, принадлежал ювелир, сидящий напротив него, с его гордой осанкой, фраком с золотыми швами и белой кокардой — знаком убежденных роялистов. Он задал ему вопросы о нападении на ювелирный магазин со стороны грозных анархистов, и тот поспешил резко раскритиковать действия парижских политиков, которым не хватало твердости в борьбе с преступниками и которые не предоставляли полиции необходимых средств для работы.

Через несколько минут Ги узнал название ограбленного ювелирного магазина, имя его владельца, его опасения по поводу того, что страховая компания не возместит ущерб в полном объеме, и практически все, что нужно было знать о трусливой демагогии республиканцев у власти.

Еще до полудня он открыл дверь скромного магазина со сдержанными витринами и подошел к почти лысому мужчине лет пятидесяти, у которого, зато, усы буйно разрастались над губами, словно плющ на стене.

— Месье Талько, я Фердинанд Мор из вашей страховой компании! — представился Ги, стараясь выглядеть как можно смелее.

— А, здравствуйте! Очень рад! Я уже начал переживать, что долго не увижу своего страховщика!

— К сожалению, я не тот, кто решит вашу проблему, у меня совсем другая роль в нашей компании — я занимаюсь расчетом и прогнозированием рисков. Именно поэтому я пришел задать вам несколько вопросов о вашем ограблении, если вы не против.

Разочарованный, Талко вяло кивнул. Ги продолжил, чтобы не дать ему слишком долго думать:

— Необычный характер похищенных вещей побуждает нас лучше понять, что могло произойти, ведь вы не единственный наш клиент-часовщик, и мы не хотели бы, чтобы зародилась новая форма преступности, которую мы не смогли предвидеть, и таким образом предупредить наших клиентов, чтобы они приняли соответствующие меры. Итак, вы заявили, что у вас были украдены только часовые механизмы? Никаких часов?

— Нет, — ответил Талко, все еще удивляясь этому факту. — Хотя они лежали вместе с ними.

— Чтобы я мог лучше представить себе, чего вам не хватает, не могли бы вы объяснить, о чем именно идет речь?

Талько снял с витрины часы, висевшие на цепочке, и с помощью маленькой отвертки снял внутреннюю крышку часового механизма, чтобы продемонстрировать его внутреннее устройство.

Тонкие стальные детали пульсировали. Маленькое серебряное сердце качалось с огромной скоростью в идеально ровном ритме, увлекая за собой всю сложную систему, которая давала жизнь времени.

— Видите все эти детали? Эти шестеренки? Вот это у меня и украли!

— Запасные части?

— В основном детали, которые я использую для изготовления своих творений.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, но эти детали не стоят баснословных сумм, верно?

— Нет. Они относительно дороги при покупке, потому что их нужно заказывать у специализированных мастеров, и приходится долго ждать, но пока их не соберет настоящий часовщик, они не представляют большой ценности. Вот это и непонятно!

— И они забрали весь ваш запас?

Талько покачал головой, еще больше недоумевая.

— Нет, даже не это. Они забрали только определенный калибр. Самый крупный, который у меня был!

— Калибр — это размер часов?

— Да, их корпуса. Они забрали шесть штук, которые у меня остались. Они большие, знаете ли! Они были для настенных или декоративных часов!

— И какого они примерно размера?

Талько раскрыл ладонь.

— Немного меньше этого. Настолько, чтобы покрыть мою ладонь.

— А, все-таки.

Ги оставался настороженным. Он не видел, какая польза могла быть от этих механизмов.

— Почему у вас их украли? Кто мог знать, что вы храните эти механизмы здесь? Есть какие-то соображения?

Талько принял опечаленное выражение лица.

— У меня стенд на Всемирной выставке, я единственный в Париже, кто делает именно такой формат — ни слишком большой, ни слишком маленький. Идеально подходит для каминных полок, секретеров или библиотечных стеллажей! Я делаю все на заказ, вплоть до ручной росписи! Представьте себе, все мои конкуренты — швейцарцы! Все посетители хорошо видели, как обстоят дела! И мой помощник на месте не скупится на отзывы! Дело в том, что мы получаем там отличные заказы!

— Понимаю. Итак, если воры нацелились именно на вас, то это потому, что они искали именно этот формат, а не какой-то другой.

— Вероятно. И потому что я сейчас лучший в Париже в сборке таких размеров. Здесь можно найти только качество.

— «Сейчас»? — повторил Ги, заинтригованный этой точностью.

— Да, со смерти Раблоа.

— Кто это был? Великий часовщик?

— Не один из них, а самый великий! Летом он бросился под повозку. Его растоптали лошади. Трагедия.

— Самоубийство?

— Похоже на то. Он был слаб духом, такова цена гениальности. Но теперь моя мастерская — самая известная, качество и мастерство!

— Вы делаете самое лучшее и самое сложное, я понял.

Талко нервно фыркнул и в конце концов, немного смутившись, покачал головой.

— Сложно — это не совсем верно. Есть турбийоны, которые я не могу освоить. Кстати, таких часовщиков, которые могут это сделать, очень мало.

— Что такое турбийон?

— Изобретение Бреге, сделанное несколько веков назад. Он понял, что создать идеальный механизм невозможно из-за силы, оказываемой земной гравитацией. Дело в том, что наши шестеренки настолько малы и чувствительны, что при вращении сам факт завода, то есть отрыва от притяжения, неизбежно приводит к крошечной потере энергии, а значит, и к последствиям для показания времени! Конечно, это минимально — несколько секунд отставания после нескольких месяцев работы, но все же! Это не идеально! И тогда Бреге проявил гениальность, разработав систему, которая позволила бы механизмам избежать земног притяжения! Разве это не потрясающе?

— И ему это удалось?

— Да! Это и есть знаменитый турбийон!

Клетка, вращающаяся вокруг своей оси и которая благодаря своему непрерывному движению, вращению во вращении, компенсирует силу, оказываемую гравитацией! Это очень сложно изготовить! Требуются мастерство и скрупулезность, чтобы выковать, собрать и идеально отбалансировать турбийон, которыми обладают лишь немногие.

— А вы нет?

— Нет, — признался усатый мужчина. — Раблоа, он, умел все, но лично я сосредоточен на калибре. Когда у меня появляется заказ с турбийоном, и заметьте, что это довольно редко, учитывая связанную с этим цену, я обращаюсь к коллеге.

— А отсутствие турбийона в ваших крупных калибрах действительно делает их менее надежными?

— Конечно же, нет! Я делаю все, что только можно в этой области! Мое воспроизведение времени приближается к божественному, месье Мор! Такое же ровное, как метроном. Мои творения являются эталоном для отсчета секунд, у меня идеальное земное время! Скажем так, добавление турбийона — это... квинтэссенция. Космическое время. Совершенство, если хотите. Вечное движение без каких-либо отклонений, что, надо признать, иначе невозможно.

— Ваш поставщик, он из Парижа?

— Да.

— А эти знаменитые турбийоны, он, наверное, изготавливает их только по заказу, у него нет запасов такого рода?

— У него нет выбора, создание турбийона требует столько работы, что он не может рисковать перегрузкой, у него всегда есть несколько заранее изготовленных, которые он создает в более спокойные периоды.

— Где я могу его найти?

— Вы хотите предложить ему страховой контракт?

— Я боюсь, что он может стать следующей жертвой ваших грабителей. Они ищут самое лучшее, так что, если дойдут до конца, то набросятся на вашего коллегу и его драгоценные турбийоны.

Мориарти не удовлетворился бы земным временем.

Амбициозный и безумный, каким он был, этого было недостаточно

Он хотел украсть космическое время.