Замыслы Мориарти постепенно прояснялись.

Человек с безумными желаниями.

С безмерной амбицией.

Покорить человеческую природу.

Организовать побег четырёх самых опасных убийц Франции, чтобы окружить себя отборной командой, затем завладеть египетской «Книгой мёртвых» и похитить мумии, чтобы испытать это драгоценное знание.

Мориарти был сумасшедшим.

Оставался один момент, который беспокоил Ги больше всего.

Смута, о которой сообщали парижские спиритуалисты. Мир духов, впавший в панику, сами мертвые, охваченные яростью против живых.

Это могла быть только коллективная истерия.

Достаточно было бреда одного медиума, чтобы остальные последовали его примеру и вступили в игру.

Так Ги успокаивал себя.

Тем не менее, в этом безумном плане оставалось несколько неясных моментов. Зачем вытаскивать на свободу убийц — одиночек, которых невозможно контролировать? Почему бы вместо них не выбрать воров?

Потому что последние часто входят в сеть, у них есть связи, сообщники, и в итоге они находятся под большей защитой и наблюдением, чем убийца, которого никто не станет вытаскивать из камеры.

Мориарти ценил убийц. Он их понимал. Был ли он сам одним из них?

Кроме того, с убийцей Мориарти знал, что его сообщники могут пойти до конца. До самого убийства, если понадобится.

До самопожертвования.

У Ги побежали мурашки по коже.

Фаустина!

А что, если это и был тот самый договор, заключенный между Мориарти и Леоном Марбеком? Убийца мог бы вернуться к своей жизни в обмен на женщину?

Женщину, которую Мориарти мог бы принести в жертву, чтобы вернуть к жизни своих мумий.

Ги нажал на тревожную кнопку, чтобы остановить свое буйное воображение. Он ничего не знал о точном ритуале из «Книги мертвых. - Алексис Гюге говорил о точном протоколе мумификации, о подготовке пути души умершего в загробный мир, но он никогда не упоминал ни о каком-либо ритуале воскрешения, ни о человеческом жертвоприношении. Если верить хранителю, речь шла в основном о методе, гарантирующем мертвым вечную жизнь.

Ги успокоился.

Ему нужно было сосредоточиться на том, что было реально, а не теряться в безумных догадках.

Не упускать из виду ловушку, устроенную для Мориарти.

Ему нужно было вернуться домой и отдохнуть, чтобы встретить ночь в полной боевой готовности.

Вернувшись в «Будуар де со, - Жанна схватила его за рукав, прежде чем он исчез на лестнице, ведущей на чердак.

— Ваш друг заходил.

— Кто? Перотти?

— Тот симпатичный маленький усатый.

Мартиаль Перотти. Это мог быть только он.

— Вас не было, так что он сказал, что зайдет сегодня вечером. Он просил передать вам, что у него нет ничего нового.

Перотти мог бы стать дополнительным козырем для наблюдения. В случае проблем присутствие полицейского было бы кстати. Ги хотел любой ценой избежать беспорядков, тем более публичного участия в них. Нужно было поймать Мориарти и заставить его привести их к Фаустине, и ничто больше. Он не мог позволить себе, чтобы его настоящая личность была раскрыта, или, что еще хуже: чтобы его фотография появилась в газете. Его тесть, влиятельный и упорный адвокат, непременно бы его разыскал.

И последнее, чего Ги боялся, — это оказаться лицом к лицу со своей женой и дочерью.

У него не хватило бы на это мужества.

Как сказать им, что ему пришлось сбежать от них, чтобы выжить? Как заставить их понять, что эта жизнь с ними, которая не была его собственной, делала его пленником, что их повседневная рутина убивала его понемногу? Он был на это не способен.

Какой мужчина мог бы бросить жену и ребенка, а потом признаться им, глядя прямо в глаза, что это было необходимо для его выживания? Что они олицетворяли то, что душило его, что пожирало его изнутри?

Его милая Клара всплыла в его памяти, и сердце сжалось. Он скучал по дочери, это было правдой. Но он не мог быть отцом, появляющимся время от времени, и даже отцом, поддерживающим связь только по письмам. Ребенку нужна была стабильность, а уж точно не непостоянство такого человека, как он.

И Жозефина снова возьмет над ним верх.

Она была такой. Поглощающей, авторитарной и даже кастрирующей.

Она способствовала тому, что Ги оказался заперт в своей золотой клетке, подталкивая его, после успеха его первых рассказов, продолжать идти по этому пути, даже когда он делился с ней своими сомнениями, своим желанием писать другую литературу — не столько сатиру на реальность, сколько воображаемое.

Именно она контролировала его жизнь. Именно она навязала ему поспешный брак после нескольких недель знакомства. Когда ему стать отцом, что он должен писать, как одеваться, как держаться, с кем встречаться, кого игнорировать.

И марионетка взбунтовалась. Она перерезала нити в один прекрасный день.

Девять месяцев он их не видел. Девять месяцев без вестей.

Ищут ли его они и его семья до сих пор?

Его отец? Безусловно. Он из тех, кто будет упорно искать, пока не найдет меня или не увидит мой труп.

Когда он найдет Фаустину, им придется уехать из Парижа. Навсегда. Так будет безопаснее.

Вспоминание о его возлюбленной скрутило ему живот.

Она просила его победить своих демонов. Она их боялась.

Но сможет ли он выдержать это испытание?

Лицом к лицу с Жозефиной. С Кларой. Чтобы все рассказать. И уехать.

Это было жестоко.

И у него не хватало на это мужества. У него не хватало на это духа.

Ради Фаустины...

Возможно. Ради нее все казалось ему возможным.

И ради дочери. Потому что она этого не заслуживала. Ни один ребенок этого не заслуживал.

Ги был в ужасе от самого себя. Он сжал кулаки.

Фаустина открывала ему новые горизонты. С ней он чувствовал себя сильнее. Его душа перестала блуждать и наконец обрела покой. Да, с Фаустиной он найдет в себе смелость поговорить с дочерью.

Возможно, даже с Жозефиной. Несмотря на ее тиранию, он был ей это должен.

Ги думал о Фаустине.

Ему казалось, что он влюбился впервые.

Разве не так?

Более чем когда-либо ее отсутствие казалось ему невыносимым.

- Мышеловка» была безупречна.

Как только вышла газета «Le Temps, - Ги, в сопровождении Гикайбо, поспешил к Луи Стейрну. Поскольку Перотти задерживался, он оставил ему записку в «Будуаре, - чтобы тот присоединился к ним, если захочет.

Трое детективов из частного агентства ждали в гостиной.

— Графиня в гостевой комнате, в конце коридора, — сообщил им Стейрн. — Она отдыхает. Мы находимся на последнем этаже, и в ее комнате нет балкона. Ставни закрыты. Поэтому есть только один способ добраться до нее: через эту входную дверь и по длинному коридору, который за ней следует. Наблюдая одновременно изнутри и с лестницы, мне кажется маловероятным, что кто-то сможет проскользнуть мимо нас.

— Мы устроимся в комнате рядом с комнатой мадам Болоски, — пояснил старший детектив. — Дверь будет приоткрыта, и мы будем сидеть в темноте. Как только появится движение, мы выскочим.

— Прекрасно! — воскликнул Ги. — Я буду с Гикайбо внизу лестницы, я нашел укромное место, где нас не будет видно.

— А я? — спросил Стейрн.

— Вам не нужно подвергать себя опасности. Вы и так уже достаточно сделали.

— Ни один джентльмен не будет рисковать жизнью под моей крышей, пока я буду спокойно спать! Я настаиваю на том, чтобы присоединиться к вам! Наверху лестницы есть люк, ведущий на чердак, я займу там позицию, если никто не против.

— Как пожелаете. Как только мы обнаружим злоумышленников, давайте сначала впустим их в квартиру, мы должны убедиться, что это действительно наши люди, а потом все вместе набросимся на них. Вы вооружены?

— У меня есть служебное оружие! — подтвердил один из детективов, похлопав себя по куртке.

— У меня тоже, — сказал его начальник. — Эти люди опасны, судя по тому, что нам рассказал мистер Стейрн.

— Очень опасны, не рискуйте. Главное, не дайте им добраться до спальни графини.

Японец наклонился к Гаю:

— Как мы узнаем, кто из них злодеи? Здесь же полно людей!

— Не волнуйся, когда посреди ночи мы увидим две-три подозрительные фигуры, незаметно поднимающиеся по лестнице, мы сразу поймем! Давайте, на позиции, нам предстоит работа до самого рассвета!

— А если они не появятся? — спросил Стейрн.

— До сих пор каждый раз, когда они совершали преступление, это было ночью, я не вижу причин, почему они должны изменить план. Мы будем вести дневное наблюдение через агентство, но я не считаю это действительно необходимым. Это произойдет сегодня ночью или завтра.

Мориарти не из тех, кто ждет, чтобы взять то, что хочет. И поверьте мне, после статьи, которая вышла сегодня днем, он не сможет устоять.

Крупный японец занимал почти все место в маленькой комнате, которую он делил с Ги. Прижавшись друг к другу, они терпеливо ждали в темноте, замирая, как только кто-то входил в холл и зажигал газовые лампы на лестничной площадке. Каждый раз оба мужчины вытягивали шеи, пытаясь разглядеть силуэт посетителя через крошечную щель, которую они оставили, закрывая дверь.

Когда третий прохожий заставил их вздрогнуть, Ги прошептал:

— Мы узнаем, что это они, потому что они не включат свет. Эти люди предпочитают оставаться в тени, чтобы никто не мог разглядеть их лица.

— Хорошо, — безразлично ответил Гикайбо.

Часы летели. Муравьи начали отсчитывать каждую минуту, бегая по ногам обоих охранников, пока не заставили их напрячь мышцы. Вскоре последовала боль в спине.

С определенного часа в холле и на лестничной площадке не было больше никаких движений.

Ги становилось все труднее и труднее оставаться на месте.

— Ты в порядке? — спросил он у сумоиста. — Ты держишься?

— Да.

— Интересно, как ты это делаешь! Я в четыре раза меньше тебя, а уже не могу!

— У меня есть задача, которую нужно выполнить.

— Задача, которую нужно выполнить.

— Да.

— Ты мне никогда не рассказывал, как ты провалился в Париже.

— Киты терпят неудачу, а не люди. Люди идут туда специально.

— Это был твой выбор?

Японец пожал плечами с фаталистическим видом.

— Не хватило мужества поступить лучше. Как и тебе.

Ги наблюдал за японцем в темноте. Он едва разглядел блестящий отблеск в его глазах.

— Что это значит? Не говори мне, что ты бросил свою семью?

— Почти.

— Ну так! Скажи мне!

— Зачем?

Ги был озадачен.

— Потому что... друзья рассказывают друг другу, кто они, чем занимаются и откуда они!

— Мы не друзья.

Ги воспринял этот ответ как пощечину.

— Я — твой самый близкий друг!

Не говори, что это не так!

— Ты и я? Едим вместе, пьем вместе и иногда смеемся, вот и все.

— Разве это не определение друга? Что еще ты мог бы делать с другом?

— Рассказывать о своей жизни.

На этот раз Ги получил прямой удар по самолюбию и сдался. Он снова ушел в себя и замолчал.

Они подождали еще десять минут, и Гикайбо заговорил:

— Я опозорил своих.

Ги был настолько удивлен, что не смог ответить. Он в полной мере осознавал честь, оказанную ему этим долго вынашиваемым признанием.

— Меня долго тренировали на сумо, чтобы я побеждал. Я много выигрывал. А потом однажды я проиграл.

— Рано или поздно поражение должно наступить, — прошептал Ги, — в этом нет позора.

— Я проиграл из-за денег. После этого я потерял честь. Я должен был умереть.

Высокий японец глубоко вздохнул, и Ги показалось, что он сдерживает рыдание.

— Не хватило мужества, — признался он. — Тогда сбежал на корабле. Марсель. Зарабатывал деньги на вечерних боях, потом Париж. И там мадам Жюли меня наняла. Гикайбо — позор. Трус.

— Не говори так, друг. Не суди себя слишком быстро. Человека нужно судить по всем его поступкам, а не по самому безумному проявлению трусости. Ты был женат?

— Нет. Меня ждала женщина.

— Невеста?

— Да.

— По крайней мере, ты разбил ей только сердце, которое потом забрал кто-то другой.

Боюсь, я поступил гораздо хуже.— Ты, жена и дочь, так?— Верно. У тебя в Японии еще живы родители?— Были. Я опозорился. Теперь я мертв в их глазах.— Не говори так.— В Японии честь — это самое важное. Все — честь. Не то что здесь, где все прогнило!

— Нам, правда, немного не хватает чести, это вина денег, они затуманили нам голову, но именно для того, чтобы компенсировать эту небольшую утрату искренности, у нас и есть дуэли!

Гикайбо, казалось, одобрительно кивнул в темноте.

— Ты не скучаешь по своей стране? — спросил Ги.

— Все время.

— Ты никогда не задумывался, не лучше ли быть опозоренным человеком у себя дома, чем потерянным чужаком здесь?

— У себя дома я призрак. А здесь у меня есть жизнь.

— В рисовом вине каждый вечер?

— Справедливое наказание.

Ги обнял его.

— Ты слишком строг к себе. И закончишь жизнь старым алкоголиком, одиноким, без жены, в борделе! Настоящее чистилище!

— Моя жизнь — печальная история. Хороший друг не рассказывает такое своему другу.

— Наоборот, Гикайбо, это прекрасное доказательство дружбы.

— Нет. Хороший друг не хочет огорчать своего друга.

— В конце концов, мы похожи. Бегство от своих до «Будуара.

Ги дружески хлопнул его по плечу, а японец ответил ему гораздо сильнее, сгибая писателя пополам.

— О! Ты только что дал мне по шее...

Сумоист только что прижал к его рту свою огромную ладонь. Он медленно повернул ему голову к щели.

Две фигуры только что бесшумно проникли в холл, не включив свет.

Первая приблизилась к концу коридора, совсем рядом с лестницей и Ги, а вторая осматривала вход.

— Псссссс! Иди сюда! — сказал первый мужчина.

— Нет, подожди, Моран что-то нашел напротив!

— Может, здесь есть погреба! Буржуа хранят там свое вино и бочки!

— Ты опять выдумываешь! Иди сюда! Я говорю, он нас зовет!

Человек, находившийся недалеко от Ги и Гикайбо, ругнулся, развернулся, и они вышли обратно.

— Воры! — возмутился японец.

— Похитители сорго или, может быть, просто тряпичники, — проанализировал Ги. — Зря так взбудоражился.

Разочарованные, они снова стали бодрствовать, час за часом, не давая друг другу уснуть. Ги подумал о Стейрне, который был там, наверху, в одиночестве, и ему стало его жалко.

Ровно в четыре часа утра они услышали шум на улице — повозка, которая замедлила ход, но не остановилась. Этого хватило, чтобы придать им сил еще на час, пока на лестнице не появились первые горничные с корзинами белья в руках, которые они спускали, чтобы передать прачкам, ходившим от подъезда к подъезду, чтобы принять заказ.

Затем настала очередь молочников, доставлявших молоко прислуге, а продавцы хлеба завершили свой первый дневной круг.

В половине шестого улица оживала, как и дом; первые запахи горячих печей и раскаленных плит наполнили лестничную клетку, и Ги решил прекратить дежурство. Было слишком поздно, Мориарти больше не вмешался бы, не при таком количестве потенциальных свидетелей.

Он поднялся наверх, весь разбитый, и сообщил всем, что на сегодня все закончено. Детективное агентство согласилось предоставить двух человек для дневного наблюдения, и Ги уже собирался вернуться в бордель, когда Луи Стейрн окликнул его:

— К счастью, графиня мало передвигается и почти никогда не выходит из-за своей...инвалидности. Но мы все равно не сможем держать ее так бесконечно. Вы уверены, что газетной статьи хватит, чтобы заставить его прийти?

— Если он все еще ищет медиума, то да. Но завтра утром мы узнаем, не ошибся ли я. Он не будет ждать, у него нет причин ждать. Он всегда действовал быстро. Если он не придет завтра ночью, значит, мой план провалился.

— А что потом? Что мы будем делать с Фаустиной?

Ги напрягся.

— Не знаю, — пробормотал он сквозь зубы. — Пойдем, Гикайбо, возвращаемся. Мы вернемся чуть позже ужина.

Выйдя на улицу, Ги отказался от предложения большого сумоиста взять фиакр. Ему нужно было размять ноги, прежде чем лечь отдохнуть на несколько часов.

Они шли по бульвару в сторону Сены, пока солнце поднималось и разливало свой ослепительный свет между фасадами домов в стиле Османа.

Они шли быстрым шагом, не обмениваясь ни словом, измученные и уставшие, Ги дважды останавливался, чтобы завязать шнурок.

Когда он поднялся, он незаметно схватил японца и, не глядя на него, предупредил:

— Ни в коем случае не оборачивайся, но за нами следят. Из здания Стейрна. Два человека, в которых нет ничего симпатичного.