Кожа, плоть, кости и даже мозговая ткань — всё это разлетелось за долю секунды, разлетевшись на крошечные кусочки и капельки, которые осели на противоположной стене.

Ги оглох.

В ушах у него зазвенело.

Он не поверил своим глазам и зажмурился.

Тело Леона Фистула пошатнулось, а затем рухнуло вслед за его разнесенной в клочья головой.

Острый запах пороха окутал писателя.

На ступеньках шевельнулась тень.

Максимилиан Хенкс спускался вниз с ружьем в руке. Из дула его ствола валил белый дым, словно остатки смертельного семени, которое только что оплодотворило его добычу.

Его губы приоткрылись, они шевелились, сопровождаемые краткими взглядами в его сторону.

До него доносились грубые звуки, синкопированная и уродливая мелодия. Ги почувствовал, будто Хенкс говорит с ним под водой, с затаенным ртом, слова уносит течение, поглощает давление.

Хенкс быстро осмотрел комнату, чтобы убедиться, что они одни, и встал лицом к Гаю.

— Где... ты... ты...?

Писатель покачал головой, и кровь потекла из его носа и из порезанных десен.

Хенкс обхватил его лицо обеими руками, зажав ружье между ног.

— Ты! Ты! Жи...в...е...ш?

Ги с трудом удавалось держать голову прямо, она падала то в одну, то в другую сторону, удерживаемая охотником.

Свист постепенно стихал, и одна из его барабанных перепонок прочистилась, оставив лишь медленную непрерывную пронзительную звуковую волну.

— Ги? Ты. . . . . . мне. . . . . . ответишь?

Голос звучал отдаленно, слоги были не совсем отчетливы.

— Мне. . . у меня болят уши.

— Все. . . в порядке. Ты. . . он сказал, где. . . Фаустина?

— Фаустина? . .

— Да! Где она?

Ги сплюнул немного крови. Слух к нему возвращался. Болезненно, но звуки становились более нормальными.

— Он... ничего не сказал.

— Ничего? Ты. . . уверен?

— Он... бредил.

Хенкс заставил его посмотреть на себя, взяв за подбородок, и пристально посмотрел на него.

— Ты в порядке?

— Отпустите меня, прошептал Ги.

Охотник освободил его от пут и помог подняться наверх.

Ги облился водой из большого таза; прохлада пробудила его и его многочисленные боли.

— Ты обыскал остальные комнаты? — спросил он, когда к нему подошел Хенкс.

— Только что. Ничего и никого.

Ги опустился на кухонную скамейку.

— Как ты меня нашел?

— Я закончил свои визиты и искал тебя в Ветуиле, чтобы помочь тебе. Это бакалейщица сказала мне, что ты сошел с ума, когда она назвала тебе имя молодого почтальона. Я мчался сюда и услышал что-то вдали, похожее на ссору. Думаю, это были вы. Дверь не была заперта, поэтому я вошел и пошел на звук криков вниз.

Ги обхватил голову руками.

— Фаустина, — тихо сказал он. — Надо ее найти.

— Он ничего не проговорился, никаких намеков, никаких подтекстов, которые могли бы нам помочь?

— Он сказал, что она уже ушла. Унесена временем.

Хенкс вздохнул.

— Ты знаешь, что это значит из его уст, не так ли?

— Нет. Я не согласен. Она не умерла.

Хенкс положил одну из своих огромных рук ему на плечо.

— Ги, не надо себя больше мучить.

— Я говорю, что она не умерла.

— Унесена временем, Ги, это его способ сказать тебе правду. Он убил ее. Она где-то там, где он ее бросил.

— Нет, нет. Я говорю, что она не умерла. Я это знаю.

Ги встал, чтобы снова облить себя холодной водой.

— Он не был категоричен. Я это почувствовал. Это что-то другое.

Хенкс пристально наблюдал за ним. Он изучал его реакции, как будто тот был одной из его добыч, следя за его поведением, чтобы не оставить ему ни единого шанса в нужный момент.

Когда вода стекла по небритым щекам Ги, тот смог выдержать его взгляд.

И впервые с тех пор, как он его знал, Ги прочитал в этом взгляде сострадание.

По настоятельной просьбе Ги жандармерия мобилизовала более тридцати военнослужащих из двух бригад для организации поисков. Хенкс разнес весть по трем деревням, и триста человек присоединились к ним, чтобы прочесать поля, леса, берега ручьев, а также придорожные канавы и заброшенные здания

Два дня подряд они прочесывали каждый участок, пешком или верхом, с охотничьими собаками или просто с палками, делая перерыв только в воскресенье утром на похороны Лорнанов, а затем Лемаров. Ги же продолжал свои поиски без отдыха, на полной скорости, он переворачивал каждый куст, обыскивал каждую охотничью хижину и обходил все тропы в этом районе.

Они не нашли ни единого следа Фаустины.

Даже ни одного клочка разорванной одежды.

В понедельник вечером, сидя перед потрескивающим огнем в камине гостиной в Эльсенере, Хенкс предложил Ги стакан коньяка.

Писатель был уже не более чем призраком. Изможденным существом, прозрачным от изнеможения и отчаяния.

— Завтра поиски не возобновятся, — сказал Хенкс. — Мне очень жаль. Они решили их прекратить. Они требуют больших затрат на людей и снаряжение, и, по словам Болларта, они ни к чему не приведут.

— Потому что Фаустина таинственным образом испарилась?

Хенкс посмотрел на янтарный цвет своего коньяка, прежде чем ответить:

— Потому что уже слишком поздно.

— Говорят, что однажды какой-нибудь охотник наткнется на ее скелет, так? Или что Сена выбросит ее труп где-то дальше! На самом деле он очень рад, что мы избавили нас от Фистула!

— Я понимаю твой гнев, Ги, — очень спокойно сказал Хенкс.

Его хладнокровие контрастировало с жестикуляцией и криками романиста.

— Боллар — идиот!

— Ги, пожалуйста, садитесь.

Писатель наконец подчинился и сел напротив своего хозяина.

— Ее нигде нет, — сказал он, — значит, она не умерла!

Хенкс сделал глоток коньяка и подождал, пока его губы, увлажненные слюной, высохнут, прежде чем ответить:

— Надо смотреть правде в глаза, Ги.

Романист раздраженно покачал головой.

— Не замыкайтесь в мрачном упрямстве, — настаивал Хенкс. — Мы больше ничего не можем сделать. Все кончено.

Ги поднял указательный палец и покачал им в знак отрицания.

— Конечно же, нет.

— Ги, ну же, будьте разумны! Вы сами не участвовали в сегодняшних обысках, и в глубине души вы знаете: мы ее не найдем!

— Я отсутствовал, потому что обыскивал дом Фистула.

— Мы это делали в субботу, вместе с жандармами, три раза! Там нет никаких потайных ходов, никаких тайных комнат, забудьте об этой чепухе!

— Я заинтересовался делами Фистула. Чтобы понять этого парня, прибывшего в регион в самом начале июня. По-видимому, по его просьбе. Сегодня днем я получил в Маньи телеграмму в ответ на мои вопросы. Фистул стал почтальоном в Париже в мае. Он более чем настаивал на том, чтобы оказаться здесь. Это было его желанием. Я даже думаю, что он подмазал кому-то, чтобы гарантировать себе должность в этом районе. А знаете, что самое интересное? Бывший почтальон, месье Лубье, исчез в конце мая. Он ушел на прогулку в воскресенье в полдень, и никто его больше не видел. Сельский стражник мне об этом рассказывал, но я тогда не придал этому значения.

— Я в курсе. Все говорят, что он сбежал со своей любовницей, это ни для кого не было секретом, у него была любовница где-то в окрестностях Манта.

— Как удобно, не правда ли?

— И что с того? Совпадения бывают! В этом и заключается вся разница между жизнью и вымыслом, Ги, вам как никому другому это известно!

— Неважно, сбежал ли Лубье со своей возлюбленной, потому что ему предложили за это хорошую сумму, или это Фистул устранил его, чтобы освободить место, на которое он сам претендовал, главное в том, что этот парень сделал все, чтобы оказаться в регионе, из которого он явно не был родом и в котором, по словам всех, он даже никогда раньше не бывал!

— Если он планировал свои преступления, если он заранее продумал их совершение, я могу понять, что он сделал все, чтобы получить назначение в тихую сельскую местность, вдали от любого города и любой суеты, мешающей его зловещему занятию! В конце концов, Ги, к чему вы вообще клоните?

— Фистул — это не его настоящее имя. По-видимому, это девичья фамилия его матери. Я нашел семейные документы, спрятанные в коробке под его кроватью. Его зовут Леон Марбек.

Ему не составило бы никакого труда сменить имя: в наши дни достаточно поймать двух бродяг на скамейке у ратуши — этих мусорщиков, которые специально ждут за гроши и которых называют «свидетелями встречи. - Присутствие двух человек, которые под честным словом подтверждают, что знают вас, позволяет оформить удостоверение личности.

— Неважно, кто он на самом деле, он не местный, говорю вам!

— Я телеграфировал своему другу-полицейскому, чтобы он разведал.

— Перотти? Ваш напарник по расследованию дела «Левиафан, - это он, не так ли?

Ги не стал задумываться над ответом, а продолжил в том же духе:

— Он подготовит мне досье на этого Марбека. Чувствую, что что-то ускользает от нас. Здесь не хватает связности, объяснений.

— Черт возьми, Ги, перестань все сводить к литературе! Такова жизнь!

Неполная, порой бессвязная, безусловно несправедливая! Не все имеет объяснение, и нужно быть смиренным и терпеливо смириться с тем, что в огромном небе знаний мы лишь изредка ловим бабочек познания, а наши сети чаще всего затягиваются на обычных мухах! И с этим нужно смириться! Уже большая удача — быть свидетелями такого зрелища.

Ги встал.

— В таком случае, я оставляю вас с вашими тщетными попытками, мой дорогой.

— Куда вы идете?

— Собирать вещи. Завтра утром я уезжаю в Париж. Не все ясно, и я отказываюсь сидеть сложа руки и забывать Фаустину. Спокойной ночи

Ги промчался по холу и исчез на большой лестнице, оставив Хенкса наедине с потрескиванием камина и тиканьем часов вдали.

Они разносили свои гипнотические тиканья по всему замку.

Отсчитывая время.

Драгоценное время.

Плод проклятого дерева, смертоносную мякоть которого вкусила человечество.

Время утекало, как кровь людей по венам их смертности.