Ги стоял перед небольшим одноэтажным домиком, в конце пустынного двора, между двумя заброшенными сараями.

Идеальный уединенный домик с соломенной крышей на окраине Ветуя.

Идеальное место для деятельности кровожадного убийцы.

Прочитав имя на бланке заказа, Ги почувствовал, будто земля вдруг ушла из-под ног.

Каковы были шансы, что это имя принадлежало человеку, которого он уже вычислил?

Узнав это имя, он почувствовал, что все подходит к концу.

Что они пишут эпилог своей грязной истории.

Однако, выйдя из продуктового магазина, сомнения вернулись.

Он слишком поспешно увлекся Дукеналем.

Слишком быстро убедился, что доктор Фолсом не может быть невиновен.

Он так сильно искал правду, что сумел замаскировать её, чтобы она походила на то, что он видел перед глазами.

Ведь была только одна цель: спасти Фаустину.

Теперь, стоя на крыльце, он должен был принять решение.

Взломать дверь, чтобы обыскать дом, или вернуться позже, чтобы сначала допросить жильца, прежде чем вызвать у него подозрения.

Ведь в субботу утром, когда уже пробило десять, Леон Фистул не будет дома, а будет в пути, пешком или на велосипеде, развозя почту.

Ги все же постучал в дверь, чтобы проверить, живет ли почтальон один.

Постучав во второй раз, он услышал шум внутри.

Шторка сбоку на мгновение приподнялась, Ги успел лишь заметить, как колыхнулась ткань, и тут задвинулись две задвижки.

В приоткрытой дверке показался мужчина лет тридцати, с растрепанными черными волосами, веками, застывшими от усталости, и впавшими щеками.

— Месье Фистул? — удивился Ги.

— Да.

— Я... Я удивлен, что застал вас дома сегодня утром. Вы в порядке?

— Нет. Я плохо себя чувствую.

Мужчина действительно выглядел очень уставшим, и у Ги возникло ощущение, будто он вытащил его из постели.

— Могу я с вами поговорить?

— На какую тему?

— Это касается преступлений в регионе.

— А.

Почтальон не проявил больше эмоций, как будто лихорадка отстраняла его от происходящего.

— Могу я войти?

— Дело в том... что сегодня не лучший день для меня, как вы можете видеть. Зайдите завтра, или лучше в понедельник вечером.

Поняв, что его собираются прогнать, Ги придержал дверь ногой и устремил свой решительный взгляд на почтальона.

— Это важно, месье. Люди погибли. Другие могут последовать за ними.

Леон Фистул выдержал взгляд писателя, словно пытаясь прочитать в нем искренность.

— Я живу в Эльсенере, — счел нужным добавить Ги. — Я помощник господина Хенкса.

Фистул медленно кивнул.

— Я знаю, я уже приносил вам почту. Хорошо, заходите, но не надолго, мне нужно вернуться и прилечь.

Фистул отошел в сторону, чтобы пропустить его, и Ги воспользовался моментом, чтобы присмотреться к нему.

Он был не очень высоким и не слишком мускулистым, но спортивным.

Небрежно выбритым.

С густыми, кустистыми бровями.

Он указал пальцем на соседнюю комнату, приглашая Ги пройти вперед.

Писатель остался на месте, ожидая, пока хозяин пропустит его.

Оба мужчины пристально разглядывали друг друга в полумраке прихожей.

Оба тяжело дышали.

Ги заметил за почтальоном большую кожаную сумку и две холщовые сумки, висящие на вешалке.

А также пару больших высоких ботинок, похожих на солдатские, покрытых грязью, висящих за шнурки.

С толстыми подошвами. С характерным рисунком.

Фистул не спускал с него глаз.

Он знал.

Это был он.

И он знал, что Ги только что догадался.

Их хриплое дыхание эхом разносилось по прихожей. Воздух уже не был таким, как везде, он внезапно стал гуще, нагрелся и стал обжигающим.

Сомнений больше не осталось.

Почтальон, потому что он мог наблюдать за повседневными привычками каждого. Заходить в дома, чтобы поболтать, доставить почту больным — каждый день на своем маршруте. Его присутствие либо оставалось незамеченным, либо воспринималось дружелюбно. Ему были известны мелкие причуды всех. Их присутствие, их отсутствие. Так он вычислял семьи. Доверенное лицо одиноких людей или тех, кто рад передышке, порой единственный посетитель, которого впускали, с кем разговаривали. Тайяр жаловался на его регулярные опоздания. Потому что у него была слишком насыщенная ночная жизнь! И именно он доставлял драгоценные посылки с шариками Дюкеналю. Открыл ли он хоть одну? Заходил ли он однажды к абортнику, чтобы посмотреть на его коллекцию? Неважно. У него была возможность каждый день быть рядом со всеми. Прикоснуться к счастью семей. Вдохнуть его тонкий аромат.

Ги громко сглотнул.

Он крепко сжимал трость; стальной набалдашник в форме земного шара мог оглушить, а то и вовсе расколоть череп.

— Давайте, входите, — сказал Фистул более бодрым голосом, более резким тоном.

Его поведение не оставляло никаких сомнений. Он читал мысли Ги.

Оба мужчины раскрыли свои карты и играли в игру обмана.

— После вас, — настаивал Ги.

Он заметил, как губы Фистула слегка приподнялись в жестокой усмешке.

Он понял, что это был сигнал.

Что Фистул собирался действовать.

Тогда он сделал вид, что собирается уходить, повернулся, чтобы войти в кухню, но воспользовался своим импульсом, чтобы поднять трость, и ускорил движение.

Ударить сильно.

Не промахнуться.

В полумраке Ги не следил за руками убийцы. Он не заметил, что тот держал железный прут. Оружия сошлись, и от удара у писателя задрожали плечи, и тут же Фистул снова замахнулся, чтобы нанести удар.

Ги смог лишь отступить.

Все произошло слишком быстро, чтобы он успел среагировать и сам отразить удар.

Тупая боль пронзила его живот, затуманив зрение мелкими черными пятнами. Он пошатнулся и упал назад на стол. Он зажмурился, задыхаясь, с открытым ртом в поисках того драгоценного воздуха, который ускользал от него.

Он увидел Фистула, с выпуклыми венами на шее, сжатыми челюстями и выпученными глазами, устремляющегося на него.

Вот как выглядел Бугимен, когда набрасывался на своих жертв. Это лицо, искаженное ненавистью, жестокостью и даже оттенком возбуждения, было последним, что видели все эти люди перед смертью.

Маска чудовища.

С пустым взглядом.

Совершенно пустым.

Как будто этим остовом управляла только ярость, без всякой души.

В этом существе не было ни капли милосердия.

Любое столкновение могло закончиться только одним образом.

Смертью.

Железный прут снова обрушился на грудь Ги, согнув его пополам.

Затем он коснулся его виска, и на этот раз пустота овладела им.

Он упал на пол, неподвижный, как бревно, застывший в небытии.