Большие часы в холле отсчитывали секунды, их неумолимый тик-так раздавался в прихожей, эхо вибрировало по этажам через огромную лестницу, словно замок мог умножать секунды, а время дробилось о камень.

Ги и Фаустина ужинали в маленьком салоне; молодая женщина рассказывала писателю о том, что читала днем — она только что закончила «Воскресение» Толстого. Несмотря на энтузиазм Фаустины, Ги слушал ее вполуха.

Он вглядывался в парк, тени в котором с каждым часом становились все длиннее.

Хенкс не вернулся.

Вечером все поместье преображалось. Эльсенер имел два лица. Лицо солнца и лицо луны. По мере того как первое скользило под покрывало горизонта, тьма вылезала из кустов, из углов каменных изгороди, из-за клумб, из изгибов садовых статуй; каждая впадина становилась бездонной ямой, каждый ствол изливал вокруг себя свою темную смолу. Ночь выходила отовсюду одновременно, постепенно, как черный прилив, вырывающийся из земли, словно темная кровь тьмы; даже живые существа несли в своем следе этот шлейф сумерек.

Луна была лишь ее проводником.

Все становилось двойственным. С одной стороны — конкретная часть, остаток дня, притупленный, а с другой — его тень, гуще, чем когда-либо, тяжелая и неотделимая.

Смерть.

Каждый вечер Ги любовался этой трансформацией и наблюдал, как тени всего сущего обретают очертания, напоминая ему о том, насколько тьма вездесуща в каждом из нас; не может быть белого без черного. И каждую ночь тьма напоминала о себе свету, словно смерть, выжидающая в стороне, улыбающаяся из-за кулис жизни на сцене, прекрасно зная, что рано или поздно представление закончится и придется присоединиться к ней.

Максимилиан Хенкс посвятил его в эту игру во время заката в начале июня, между двумя поездками в Париж по делам.

Они наблюдали, как тени выливались из каждой щели мира, словно земля была ими перенасыщена. Затем он увлек его внутрь; Ги прекрасно помнил слова, произнесенные Хенксом: - Возвращаемся. Эльсенер ночью столь же негостеприимен и непредсказуем, сколь может быть гостеприимным и теплым днем.

Это удивило романиста. Хенкс, обычно невозмутимый охотник, казался почти напуганным ночью.

Ночь просачивалась из каждой поры мира, а Хенкс все еще не вернулся.

— Садовник дал мне пятьдесят франков, чтобы я занималась с ним любовью весь день.

Ги моргнул и повернулся к Фаустине, которая смотрела на него с усмешкой.

— Прости? — сказал он.

— Ты меня не слушал. Литература тебя настолько утомляет?

— Нет, просто... Максимилиан недавно ушел, чтобы помочь фермерам найти сбежавшую девочку-подростка. Удивляюсь, что он еще не вернулся. Уже становится поздно.

— И что с того? Разве не он великий охотник?

Она с насмешкой сильно подчеркнула последние два слова.

— Он не любит выходить с наступлением темноты.

Фаустина фыркнуа.

— Он? Это просто нелепо!

— Сад становится опасным, когда ничего не видно. Да и дикие кабаны выходят, было бы жаль получить глупую травму.

Фаустина пристально смотрела на Ги, в ее глазах светился злой огонек.

— Скажие мне правду, Ги, почему ты такой напряженный? — спросила она после минутного молчания.

Писатель отодвинул тарелку, к которой едва прикоснулся.

— Да ничего, это глупо, просто эта история с побегом меня беспокоит.

— Ну же, возьми одну из своих сигар и пойдем, она тебя расслабит, пока я сыграю тебе на фортепиано одну из немногих мелодий, которые знаю.

Ги погладил коричневую оболочку своей сигары.

Сладковатая на запах, нежная на ощупь, хорошо скрученная, он отрезал кончик, прежде чем подогреть ее спичкой.

Почти синеватый дым вырывался густыми ароматными клубами.

Перечный вкус охватил небо Ги.

И раздались первые ноты фортепиано — гармоничные и веселые.

Писатель просидел полчаса, наслаждаясь сигарой, пока Фаустина репетировала на инструменте, с редкими остановками, которые заставляли ее ворчать.

Фаустина не могла полностью отдаться музыке, Ги это чувствовал. В ней все было под контролем и жесткостью.

Тем не менее она оставалась такой же красивой.

Дверь в прихожую хлопнула, и писатель вздрогнул.

Он поспешил навстречу хозяину дома, который выглядел серьезно.

— Вы ее нашли?

Хенкс кивнул, расстегивая свой шерстяной пальто.

Его ружье красовалось на серванте в прихожей.

— Ну? — настаивал Ги. — Как она? Это действительно был романтический побег?

Хенкс облизнул губы и взял Ги за руку, увлекая его в маленькую гостиную, дверь которой он закрыл.

— Нет, с ней не все в порядке, — сухо бросил он.

Сердце Ги забилось чаще.

— По правде говоря, с ней очень плохо.

Ги приложил ладонь ко рту.

— Она...

— Поиски длились более пяти часов. Мы дали охотничьим собакам понюхать вещи Люсиль. Они бегали кругами, ничего не найдя. Судя по обонянию собак, девчонка как будто испарилась. Тогда мы прочесали весь район небольшими группами. Мы нашли её в конце кукурузного поля, совершенно обнажённую, свернувшуюся калачиком на опушке леса. Она не проронила ни слова. Взгляд у неё пустой. Кататония, из которой никто не смог её вывести.

Хенкс налил себе стакан коньяка и выпил половину залпом.

— Нападение? — спросил Ги.

— Очевидно. Врач из Ветуи хотел осмотреть ее, когда мы вернулись на ферму, но она начала орать, как одержимая! Вы бы ее услышали, казалось, будто ей перерезают горло!

— Вы думаете, ее изнасиловали?

— Боюсь, что да!

Он допил остаток из стакана.

— Ее избили?

— Похоже на то, хотя это не очевидно. Она поползла неизвестно куда, была вся в грязи, и ее было невозможно помыть, пока она сопротивлялась. Место, где ее нашли, находится совсем рядом с фермой, и мы проходили мимо чуть раньше, но ее там не было! Все это столь же драматично, сколь и странно!

Ги вздохнул.

— Вы знакомы с ее семьей? — поинтересовался он.

— Да. Я знаю, по крайней мере в лицо, всех жителей Сен-Сира. Хорошие люди, честные и трудолюбивые.

— Если я могу чем-то помочь, дайте мне знать.

— Боюсь, что понадобится время и любовь, чтобы эта девушка смогла оправиться. Но тот ублюдок, который с ней так поступил, не уйдет безнаказанным. Завтра утром приедет жандармерия. Они его найдут.

— Вы думаете, это кто-то из деревни?

— Нет. Но я расспросил жителей, и ни вчера, ни сегодня никого не было.

— Это не значит, что никто не приходил. Просто его не видели. Парень вел себя незаметно.

Хенкс бросил косой взгляд на своего постояльца.

— Как тигр на охоте?

Ги пожал плечами, выглядя смущенным.

— Если вы уверены, что местные жители не способны на такое и что никто не видел постороннего, значит, он позаботился о том, чтобы остаться незамеченным. Такое поведение бывает только тогда, когда ожидается нечто плохое.

— Если он все еще рыщет по окрестностям, мы его найдем.

— У вас есть определенный авторитет в этом регионе, не так ли?

— Местные жители по-прежнему очень уважают старые традиции, а моя семья владеет Эльсенором уже несколько поколений. Они слушают не столько меня, сколько то, что я олицетворяю.

— Вам следует призвать их к максимальной бдительности, мало ли что.

— Я хорошо узнаю в этом ваши мрачные опасения, — без тени юмора сказал Хенкс. Тем не менее, вы, несомненно, правы, осторожности не бывает слишком много. Я являюсь представителем власти Сен-Сира, по крайней мере для этих немногих жителей, поэтому завтра утром я должен быть на ферме, чтобы встретить жандармерию. Вы пойдете со мной.

Ги мрачно кивнул головой.

Хенкс покачал головой, вглядываясь в ночь за большими окнами.

— Бедная девчонка.

Это были последние слова, которые Хенкс произнес за весь вечер.