Август 1900 года, французский Вексен

Кожа медленно отрывалась, сопровождаемая влажным шипением, обнажая дрожащую плоть.

Горячая кровь, сердце, бьющееся так, что, казалось, вот-вот разорвется.

Мозг в кипении, сознание, потерянное где-то в этой удушающей буре эмоций.

Каждое движение было мучением, потребностью покончить с этим, раствориться в небытии, забыть себя, задрожать в последний раз.

Пот на теле выступил жемчужинами, словно роса страдания, стук в голове не прекращался, мышцы казались готовыми разорваться.

Она была прекрасна, эта женщина с пышными изгибами, с бедрами, способными впитывать сок наслаждения; прекрасна и изнурительна.

Окончательное освобождение должно было наступить, когда вспышка света озарила всю сцену.

Ги открыл глаза, ослепленный полуденным солнцем.

Фаустина исчезла в тумане сна, а вместе с ней — и удовлетворение от обладания ею.

Ги де Тиме потер лицо, пока воробьи щебетали, буднично веселясь.

Фрустрация, а затем печаль, вполне реальные, заменили радость сна.

Ги ненавидел сны.

Писатель все еще чувствовал на языке вкус пота Фаустины.

Он привстал посреди луга с шелковистой травой. Пологий склон, спускающийся к темной долине с густыми деревьями и кустарниками, склон, прерванный посередине небольшим прудом под раскидистой кроной гигантского дуба. Ги стоял в нескольких метрах от этого массивного силуэта, с записной книжкой на животе.

В нескольких часах езды на известке от Парижа эта природа казалась ему бесконечной, защищающей, непроницаемым святилищем. Холмы с горбатыми вершинами, покрытые древними лесами, обрамляли его луг, без каких-либо других следов цивилизации, кроме замка позади него. > •

Широкое здание XVIII века с белыми каменными углами и красными кирпичными стенами, которые большие окна открывали солнцу. Замок и его постройки уютно расположились в стороне от деревни, укрытые полумесяцем травы посреди холма, над которым возвышались леса.

Поместье Эльсенера казалось затерянным в дикой оправе, забытым миром людей.

Ги сунул записную книжку в карман брюк и пошел по лугу среди стрекочущих кузнечиков и бабочек.

Главный корпус Эльсенера был построен еще при Старом режиме. Оборонительный и военный облик первоначального замка был принесен в жертву эстетике и комфорту. Лепнина заменила зубцы, кариатиды и атланты благопристойно возвышались на месте бойниц, а терраса, украшенная каменным балконом, опоясывала весь первый этаж вместо рва.

Три с половиной месяца назад Ги и Фаустина сбежали из Парижа.

Около ста дней в изгнании, вдали от преступлений столицы, от похищений, от чудовища, называвшего себя Хубрис, и от его ужасного изобретения.

Необходимое уединение, чтобы о них забыли.

И чтобы самим забыть.

Сначала нужно было найти пристанище, и для этого Ги на ум пришло одно имя — человека, который его не предаст и у которого есть уединенное поместье вдали от города. Он знал только одного такого человека: Максимилиан Хенкс.

Великий охотник.

После инцидента в Ле-Аль, где Хенкс познакомил Ги с людьми, которые оказались националистическими экстремистами, доверие между ними пошатнулось, однако в момент бегства именно он пришел на помощь писателю.

Максимилиан Хенкс был странной личностью, но он их защитит.

Человек слова, чье чувство морали стояло выше законов.

Фаустину убедить было сложнее всего. Ее отталкивали не столько сомнительные связи Хенкса, сколько сама идея общаться с провинциальной знатью — той падшей аристократией, от которой она сбежала. Лучше шлюха, чем пуританка.

Ги обещал жизнь отшельника, в анонимности, полное уединение на природе, и Фаустина последовала за ним.

То, что они пережили в Париже в тот апрель 1900 года, сплело между ними особую связь. Им нужен был друг друг, чтобы жить дальше. По крайней мере, пока они не восстановятся. Пока не преодолеют ужас. Они почти никогда не говорили об этом, но знали, что не одиноки. Этого было достаточно.

Сам Хенкс представил их своим нескольким слугам в своем поместье, прежде чем вернуться к своим парижским делам. Он возвращался время от времени, по выходным, чтобы убедиться, что все в порядке, и рассказать им последние слухи из столицы. В остальном Ги и Фаустина довольствовались несколькими письмами, которые они получали от Жюли, обильно снабженными примечаниями девушек из «Будуара себя, - редкими письмами от Луи Штайрна, который не переставал благодарить их за то, что они спасли ему жизнь, но при этом не позволял им ответить — он не давал им свой новый адрес, — и, наконец, от Мартиаля Перотти, молодого инспектора, который помогал им на протяжении всего дела из-за любви к умершей проститутке.

Дело о «Левиатенсе, - как и предсказывал Ги, не попало в прессу, не вызвало скандала. Никто об этом не говорил. Конечно, упоминался пожар на электростанции в подвалах Всемирной выставки, но ни слова о возможных мрачных находках.

Ничто не должно было запятнать репутацию Франции во время выставки, пока взоры всего мира были прикованы к Парижу и его разгулу гениального мастерства. Дипломаты должны были спокойно продолжать свои переговоры, журналисты — свои восторженные репортажи, а посетители — свое знакомство с гением человечества. Это был механизм, тщательно смазанный маслом, который ни одна песчинка не должна была заставить заклинить.

Так гласили слухи: двадцатый век открывался Всемирной выставкой в Париже, и именно там он должен был определиться и обрести очертания.

А для Ги преступления Хубриса и его ужасающее творение в недрах Выставки источали гнилостный запах, он рассеивался, как опасные испарения, окутывая эту поверхностную маскарадную вечеринку, окрашивая дипломатическое будущее ядовитыми туманами.

Уже три месяца писатель снова брал верх над человеком.

Он интерпретировал происходящее через призму возможной выдумки, воображения; дело Хубриса вновь разожгло пламя автора.

В его комнате скапливались тетради, исписанные заметками, и он чувствовал, как постепенно обретает очертания тело романа.

Криминальный роман. О жизни, смерти и непрерывном движении, связывающем одно с другим: о времени. Этот неосязаемый мостик, по которому идет каждое существо, этот односторонний коридор, уклон которого, казалось, усиливается с возрастом. Уклон, полный ловушек.

Ги подошел к подножию каменных ступеней, ведущих к большим воротам замка, когда из них быстрым шагом вышла Фаустина, ее длинное белое платье развевалось вокруг нее, словно обретя собственную жизнь, а в руке она держала плетеную корзину.

— Вот и ты! — воскликнула она с удовлетворением. — Опять прячешься, чтобы что-то нацарапать в своих тетрадях!

— Я пишу, Фаустина, а не царапаю.

— Тот, кто создает, пишет, а ты, с тех пор как я тебя знаю, только царапаешь! Ну же, пойдем, — добавила она, одновременно властная и улыбающаяся, — мы сорвем сливы, я испеку тебе пирог к чаю.

Ги пробормотал несколько протестов для вида, хотя и знал, что бесполезно противиться Фаустине, когда она что-то решила.

В Эльсенере молодая женщина преобразилась.

С течением недель ее тревога рассеялась, ее мрачный нрав сменился большей игривостью, Фаустина успокоилась. Она не говорила или почти не говорила о Милане и Розе, своих подругах, тех девушках из «Будуара себя, - убитых отцом Камиллом и Маркусом Лестером. Их смерть, вероятно, все еще занимала некоторые часы ее ночей, однако они больше не преследовали ее. Фаустина примирилась с чувством вины, гневом и разочарованием. Она смирилась.

Неделя за неделей ее характер смягчался, как и настроение. Даже черты ее лица смягчились: уголки ее полных губ теперь тянулись вверх, ее голубой взгляд стал менее пронзительным, менее суровым. Когда эти два опала останавливались на нем, Ги чувствовал, что его больше не изучают, не проникают в его сокровенное, а овевают благожелательным светом.

Только ее волосы оставались такими же темными под летним солнцем.

Фаустина была прекраснее, чем когда-либо.

И еще более желанной.

Ги чувствовал, что они кружат друг вокруг друга, что она играет с ним в кошки-мышки, и все же он был неспособен предпринять что-либо.

Что-то продолжало вставать между ними. Что-то, что Ги не мог определить.

Фаустина взяла его за руку и потянула к фруктовым садам, на опушке леса.

— Собирай только самые спелые! Из них получится более сладкий сок для моего пирога.

Ги послушался, и корзина уже начала хорошо наполняться, когда в зарослях внезапно что-то зашевелилось и оттуда вышла высокая стройная фигура.

Человек был столь же высок, сколь и худ, с впавшими щеками и глазами, выступающими скулами и надбровными дугами, седеющими волосами. И на этом контрасты не заканчивались: его взгляд был столь же пугающим, сколь белыми были его зубы. Мышцы под его челюстями напряглись, когда он подошел к паре. Вслед за ним выскочили две собаки — коричневые дворняги с белыми пятнами.

— Сегодня я хорошо поохотился, — бросил он с хищной улыбкой.

Он поднял перед собой веревку, на которой висели два зайца и один фазан.

Кивком подбородка он поздоровался с Фаустиной, затем окинул Ги взглядом, прежде чем направиться к замку, держа ружье на плече.

— Сегодня вечером у нас дичь! — добавил он, не оборачиваясь. — Розенкранц! Гильденстерн! Ко мне!

Он поднимался по пологому склону луга, и ни Ги, ни Фаустина не могли отвести взгляд от Максимилиана Хенкса и его собак.

— У меня мурашки по коже от твоего друга, — наконец призналась Фаустина.

— Он один из величайших охотников в цивилизованном мире.

Фаустина хихикнула.

— Не знаю, что цивилизованного в удовольствии выслеживать живых существ, чтобы убить их!

— Искусство. Именно этим занимается Хенкс. Он превращает низменный поступок в искусство.

— У нас разные представления об искусстве, — прошептала Фаустина, поднимая свой памер. — Хенкс вежлив, даже приятен в большинстве случаев, но он меня пугает. Это его взгляд, по-моему. Мне не нравится то, что в нем. Или, вернее, то, чего в нем нет: это полное отсутствие сочувствия, даже жизни. Ладно, я думаю, у нас есть все, что нужно, пойдем. Спасибо, Ги.

Писатель взял у нее корзину из рук, чтобы отнести ее на кухню замка.

Зазвонили колокола деревенской церкви. Менее чем в километре, на другом склоне холма, поселок вырос вокруг небольшой узкой церкви, и, несмотря на густой лес, отделявший колокольню от поместья Эльсенор, звон колоколов разносился так, словно они находились в конце аллеи.

— Что у них там в Сен-Сире? — удивилась Фаустина.

— Может, праздник...

Но колокола гремели больше минуты, прежде чем внезапно замолчали.

— Пожар? — пробормотал Ги вслух.

Фаустина пожала плечами и, присмотревшись к небу в сторону деревни, но ничего не обнаружив, вошла в здание.

Во второй половине дня Ги сидел за письменным столом в гостиной, погруженный в раздумья над раскрытым блокнотом, когда заметил человека, быстро пересекающего парк. Йорик, смотритель поместья, которого можно было узнать по шраму, разделявшему лицо пополам, перехватил его на полпути и, после короткой беседы, поспешил в замок. Максимилиан Хенкс вышел из замка и подошел поговорить со своим гостем.

К удивлению Ги, Хенкс не пригласил его войти; они обменялись несколькими словами, и, насколько он мог видеть, их лица выглядели серьезными. Гость нервничал, несколько раз закрывая лицо ладонями. В конце концов Хенкс взял его за плечи и заговорил, глядя ему прямо в глаза. Мужчина кивнул и направился обратно в деревню, а Хенкс долго стоял неподвижно, положив руки на бедра, в задумчивом выражении лица.

Заинтригованный, Ги решил пойти ему навстречу.

Хенкс уже собирался вернуться, когда писатель окликнул его:

— Все в порядке? Я видел, как вы разговаривали с этим человеком, он казался взволнованным.

Хенкс кивнул, сохраняя серьезное выражение лица.

— Сегодня утром пропала дочь одного фермера. Она должна была вернуться около восьми часов, как обычно, после того как обошла коров в хлеву, но с тех пор ее семья ее больше не видела. В деревне организуют поиски, боятся, что с ней случился несчастный случай с каким-нибудь животным. Может быть, с кабаном.

— Несчастный случай? Она должна быть где-то между коровником и фермой, неправильно?

Хенкс строго посмотрел на Ги.

— Простите, — исправился он, — романист во мне не может удержаться от поиска логического объяснения всему. Полагаю, вы возглавите поиски? Я пойду с вами, мы...

— Нет, — авторитетно перебил его Хенкс. — Оставайтесь здесь. Скорее всего, это просто любовная интрижка, скрываемая от родителей. Я разберусь с этим. Так будет проще между людьми, которые знакомы.

Ги не стал настаивать и вернулся, чтобы снова сесть в гостиной, где Фаустина оставила ему кусок горячего сливового пирога. Запах уже заполнил все помещение. , .

Когда Максимилиан Хенкс снова появился на дорожке, чтобы отправиться в деревню, Ги выпрямился на стуле, заинтригованный одной деталью.

Если это была сложная любовная история, как предполагал охотник, то почему он выходил с ружьем на плече?

Хенкс ускорил шаг и исчез за домом сторожа.

Самые нелепые гипотезы нахлынули на романиста.

Самые мрачные тоже.

И когда в тумане его воображения наметилось самое худшее, он тут же отбросил эту мысль.

Нет, в плане гнусных преступлений он уже набрался достаточно.

Его взгляд упал на руки, покрытые молочно-белыми шрамами. Ожоги, которые он получил во время пожара в квартире Луи Штайрна. Два синих ногтя постепенно отрастали с тех пор, как он вырвал их в канализации, борясь за выживание.

А молния, как известно, никогда не ударяет дважды в одно и то же место.

— Никогда дважды в одно и то же место, — повторил Ги вслух.