Глаза кошки отражали лунный свет.

За исключением ее вертикальных зрачков, которые напоминали две щели, готовые поглотить Ги.

Кошка сидела, свернувшись калачиком под водосточной трубой, на деревянной балке, а хвост обвивал ее тело, словно охранная змея.

Она не упускала ни мелочи из того, что делал этот поздний гость.

Ги колебался между дверью и окном.

Крокмитан не был из тех, кто оставляет входы в свой дом открытыми.

Все в Ги приказывало ему развернуться, пойти предупредить старшину Болларта и позволить ему вмешаться со своими людьми.

Но Ги знал, что его не воспримут всерьез. Жандарм был потрясен всем этим кровопролитием, окаменел от осознания своей ответственности, от тяжести, которую преступления возлагали на его плечи, на его карьеру. Он решил взять расследование на себя. Он не станет слушать Ги, он никогда не согласится выломать дверь у какого-то деревенского жителя только из-за его бредней. Какими бы точными они ни были, они имели смысл только для писателя.

Жандарм не предпримет ничего до утра.

Ги не мог ждать.

Фаустина не могла ждать.

Пойти за Хенксом?

Я слишком долго ждал!

Ги охватило чувство неотложности. Потребность действовать немедленно, прийти на помощь Фаустине.

Сначала он выбрал дверь, которая, как он и опасался, оказалась запертой. Тогда он попробовал каждое окно, нажимал на маленькие мансардные окна, надеясь, что одно из них плохо закрывается, но безрезультатно.

Однако одно стекло было неплотно закреплено. Ги упорно работал над ним, пока не удалось сломать крошечный кусочек дерева, который его удерживал, и, потерев стальной крышкой своих часов, ему удалось вытащить стекло и притянуть его к себе.

Он просунул руку внутрь и потянул за ручку, чтобы открыть окно.

Его охватила смесь страха, опасения, нетерпения и возбуждения.

На мгновение ему показалось, что он почувствовал то же, что испытывал Бугимен, проникая в дома своих жертв.

Ги отбросил это неприятное ощущение и сосредоточился на маленькой комнате, в которую он пробрался.

Здесь было так же грязно, как и три дня назад, когда он бывал здесь.

И повсюду валялся мусор, который ему приходилось осторожно обходить в темноте. Ги не мог рисковать опрокинуть бутылку или наступить на тарелку — ему нужен был хоть какой-то свет.

С неохотой он вытащил свечу из кармана и зажег спичку.

Пламя с трудом пробивалось сквозь полумрак, словно грязь его душила.

Там была лестница, ведущая на чердак, который, судя по высоте здания, Ги предполагал крошечным. Он предпочел сначала осмотреть нижний этаж, чтобы убедиться, что Фаустина не удерживают там в плену.

Он осторожно пробирался между обломками дерева, газетными листами и гниющими ящиками с грибами или фруктами и добрался до самой дальней комнаты с грязной плиткой.

С потолка над столом свисали цепи, заканчивающиеся кожаными ремнями с пряжками, позволяющими регулировать их длину.

Именно здесь практиковал Эмиль-Мари Дюкеналь.

Сельский абортник.

Тот, кто присваивал себе жизнь каждого плода, извлекаемого им из чрева этих женщин.

С самого начала Ги знал, что Kрокмитан не мог быть обычным человеком. Он был личностью. Незаметный или яркий, но в любом случае особый человек. Не такой, как все.

Он был одержим темой рождения, семьей и выбрал профессию своего отца.

С самого детства он видел, как женщины раздвигают ноги на этом столе, а его отец вырывает из них плод.

Это питало его фантазии и страхи.

Дюкеналь знал о местных жителях гораздо больше, чем хотелось бы верить. К нему приходили ночные гости, которые не терпели никакой огласки. Он знал о всех и каждом: что говорится, что делается. Скандальные интрижки. Инцест и прелюбодеяния.

Неужели именно так он выбирал свои жертвы?

Приходилось ли ему делать аборт мадам Лорнан или мадам Лемар?

Возможно, Люсиль, если бы ее роман с маленьким Моншишем, внебрачным сыном отца Горона, зашел дальше, чем просто кокетливые взгляды?

Ги пробежал глазами по инструментам, лежавшим на полотенце на полке, и остановился перед большой банкой.

Пламя свечи отражалось в его содержимом, оно улавливалось и отражалось десятками стеклянных шариков.

Шарики!

Как тот, что нашли в пупке Витрувианского человека.

Ричард Лорнан.

Ги схватил скальпель и прижал его к себе.

На этот раз нельзя было идти ни на малейший риск, у него не осталось никаких сомнений: он действительно проник в дом Буги-мэна.

Он рылся в его логове.

Где тот спал? Наверху? В другой комнате на первом этаже?

А спал ли он вообще? Прошло уже около трех часов с тех пор, как исчезла Фаустина. Не был ли он еще весь возбужден своим триумфальным ходом?

Ги был начеку. В доме царила тишина.

Ему не пришлось далеко идти, чтобы наткнуться на то, на что он надеялся с самого начала своего визита: вход в подвал.

В углу в узком пространстве находился деревянный люк. , .

Если она здесь, то в погребе! Там, где ее меньше всего могут увидеть или услышать соседи.

Ги бросился, чтобы поднять крышку.

Дерево заскрипело, заставляя его действовать осторожно.

Внизу не было света.

Ги поставил ногу на первую ступеньку, которая заскрипела под его весом.

Лестница была в плохом состоянии, она прогибалась при каждом его движении, издавая тихие скрипы, пока писатель не спустился на утрамбованную землю погреба.

Он поднял свечу перед собой.

Ряды высоких стеллажей заполняли все пространство — подвал оказался гораздо больше, чем можно было предположить, глядя на крошечный домик.

Ги оказался в самом сердце старинной библиотеки.

Секретной библиотеки с проклятыми книгами. Ада целого региона, целого столетия.

Запах плесени сменился более едким запахом пьянящего химического вещества.

Ги подошел к стеллажам, и пламя его свечи отразилось в янтарных зеркалах. Повсюду на полках фрагменты жидкого золота ловили свет, чтобы отразить его, более загадочным, искаженным, в продолжении стеллажей.

Сотни банок.

Наполненных желтой жидкостью.

Ги ошибся. Это была не библиотека, не совсем, а скорее музей.

Ужасный музей.

Коллекция маленьких тел с крупными головами, существ всех размеров.

Плоды.

Сотнями.

Повсюду в этой библиотеке мертворожденных остатки драматических историй хранились вдали от дневного света.

Эмиль-Мари Дюкенал сказал, что занимается абортами по традиции, от отца к сыну.

Как долго они этим занимались?

Сколько плодов они хранили здесь?

Сотни... Может быть, тысяча или даже больше.

Ги бродил по проходам и изучал этикетки с датами, ошеломленный тем, что читал.

1896 год.

1885 год.

1867 год.

1859 год.

1841 год.

Здесь были останки всех эпох, всех месяцев, всех дней.

Они составляли хронологию столетия, свидетели ушедших лет.

Хрупкие маленькие трупы, сложенные друг за другом, словно годичные кольца дерева, впитывающие в свои волокна дух времени, впитывающие настроения эпохи, грандиозный банк, чья размягченная плоть впитала, как губка, эмоции своих лет небытия.

С какой стати они хранили эти ужасы?

Это многое говорило о Крокмитане.

Какой ребенок, выросший в этом месте, мог претендовать на душевное равновесие?

Ги поспешил обойти весь подвал в поисках Фаустины или двери в камеру, горячий воск свечи стекал ему на руку, прежде чем ему пришлось смириться с очевидным.

Ее здесь не было.

Наверху. Может быть, на чердаке.

Ги сделал шаг к выходу, когда заметил движение в банке рядом со своим лицом.

Плод шевельнулся.

Нет, это невозможно.

И все же он был уверен: маленькое тельце шевельнулось в растворе формалина.

Они мертвы уже много лет, мне просто приснилось, вот и все!

Ги был в ярости на самого себя, он дал волю своему воображению и пугающей атмосфере этого места.

Он продолжил свой путь и, снова, краем глаза заметил, как шевельнулись зародыши. Ничего особо заметного, но все же движения, достаточные, чтобы взбудоражить тени.

На этот раз Ги резко обернулся, чтобы застать их врасплох.

Он ожидал увидеть, как они все вместе, как один, повернутся в его сторону, приподняв свои крошечные веки, чтобы устремить на него сотни маленьких черных шариков, в то время как из их раскрытых ртов будут вырываться пузырьки.

Они собирались заговорить с ним. Забытые серафимы между двумя мирами.

Мертвые зародыши хотели передать ему сообщение.

От имени Фаустины.

Потому что она умерла здесь, и теперь ее душа парила среди них.

Ги вдохнул полной грудью.

Они были совершенно неподвижны, плавая в различных консервирующих растворах, в зависимости от эпохи. Воды с оттенками, то более, то менее янтарными, оранжевыми, иногда почти красными.

Я схожу с ума!

Что-то шевельнулось в темноте, за банками.

Объемная тень.

Ги напрягся.

Это были не плоды. Они здесь ни при чем.

Он был не один.

С ним был кто-то еще.

Тогда он сжал скальпель в руке.