Стук копыт в галопе разносился по лесу, по деревне, а затем под мрачными фасадами замка Эльсенор.

Ги спрыгнул с лошади, едва она остановилась, и бросился внутрь.

Дверь была открыта.

Это был не персонал — он спал отдельно, в другом здании.

Ги вошел, не сбавляя шага; к черту осторожность, он должен был выяснить.

Он схватил трость из подставки в холле и взбежал по лестнице, перескакивая через ступеньки, на второй этаж, где находилась его комната.

Он толкнул дверь ногой. Дверь медленно распахнулась, открыв вид на пустую постель.

Возможно, она вернулась в свою постель.

Сердце писателя быстро колотилось в груди, каждый удар казался ударом по его коже, словно оно хотело вырваться наружу, чтобы само вмешаться.

Она все еще спит там, все в порядке, — успокоил он себя, задыхаясь.

Ги не понадобилось доходить до комнаты Фаустины, чтобы понять.

В коридоре стоял опрокинутый стул. Картина висела криво.

Здесь было движение, борьба.

Ги бросился на пол, чтобы осмотреть его, задыхаясь.

На длинном ковре, покрывавшем старинный паркет, не было следов крови. Ковер был смятый, местами скомканный — свидетельство бурной борьбы.

Ги не мог больше терпеть. Бросив всякую осторожность, он закричал:

— ФАУСТИНА! ФАУСТИНА!

Он мчался по обшитым деревом коридорам, распахивая двери, окидывая каждую комнату беглым взглядом.

Затем он побежал на первый этаж, промчался через гостиные, мимо кухонь и выбежал на улицу под луну.

Она ушла.

Ее похитил Бугимен.

Он играл с ними до самого конца.

Ги понял, почему тот не убил его, когда у него была такая возможность. Ему нужен был свидетель.

Но он также хотел заставить страдать того, кто осмелился бросить ему вызов.

Уничтожить его, отняв у него самое дорогое.

Я должен найти ее! Я должен найти ее сейчас же!

Ум Ги был в панике. Он посылал ему противоречивые сигналы, он кипел, то приказывал действовать, потом — думать, утверждая, что у него в руках все козыри, чтобы вычислить убийцу, а потом он чувствовал себя подавленным, не имея ни малейшего шанса добиться успеха.

Думай! Думай, черт возьми!

Это обязательно был кто-то из окрестностей, человек, который наблюдал за ними, знал, что Ги и Фаустина близки.

Мы гуляли вместе весь день! В Сен-Сире и в Ветуи

Фаустина была похищена.

Ги только теперь осознавал, что это означает.

Это был не просто иррациональный страх и не недоразумение.

Крокмитан удерживал молодую женщину.

Ей угрожала смертельная опасность.

В глубине души Ги не мог представить себе худшего.

Она не умерла. Фаустину нельзя было убить. Это было абсурдно. Невообразимо.

Он ждет от нее чего-то другого, иначе зачем бы он ее похищал? Почему бы не оставить ее труп здесь?

Люсиль Лорнан и Пелагия Лемаре тоже были похищены.

Ги предпочел уклониться от ответа. Он знал, почему и как все это закончилось.

Он не мог представить, что Фаустина оказалась в такой ситуации.

Он похитил ее, чтобы мучить меня. Чтобы заставить меня заплатить за мой вызов. Он хочет, чтобы я страдал...

Ги покачивался в парке.

Он упал на колени и спрятал голову в ладонях.

Он ничего не предвидел.

— Фаустина... прости меня, — простонал он.

Внезапно гигантская тень промелькнула над его сердцем, скользнула к его душе.

Бешенная тварь, вырвавшаяся из недр его разума, чтобы защитить его.

Существо из его личных бездн.

Его Левиафан.

Этот монстр нашего бессознательного, защитник, испивающий травмы, прибежище выживания любой ценой.

Он покрыл свое существо непроницаемым покровом тьмы, и его эмоции отступили, парализованные, отрезанные от внешнего мира.

Печаль, отчаяние, вина — все они были сведены к простым информативным понятиям, которые его мозг отложил в сторону.

Ги выпрямился и вернулся к ровному, более тяжелому дыханию.

Он видел траву вокруг себя с точностью, о которой уже успел забыть, без размытости чувств, без ускорения эмоций.

Его сердце теперь билось в нормальном, спокойном ритме.

Ги чувствовал себя защищенным. Он находился на успокаивающем расстоянии от реальности.

Его защитные механизмы работали эффективно. Его теневая сторона проявилась в нужный момент, чтобы заблокировать его, спасти от срыва.

Ги часто задумывался о влиянии подсознания на человека, о неопровержимом существовании теневой стороны в каждом. Обе эти стороны были неразрывно связаны.

Тень и подсознание. Они составляли нечто неподконтрольное, что жило в глубине, скрыто в каждом. Влиятельное существо, о котором чаще всего и не подозревают, и все же способное играть с инстинктами всех, способное придать повседневности оттенок иррационального, очаг фантазий, логово порывов. Оно было Левиафаном людей.

И Ги впервые открыл для себя своего.

С открытым лицом. Оно парило в его сознании, удерживая его на расстоянии вытянутой руки, спасая от безумия.

Ги чувствовал себя сильнее. Неприкосновенным.

Решительным.

Он встал и пошел к своей лошади.

У него была ночь, чтобы найти Фаустину.

И ничто не должно было встать у него на пути.

Старшина Боллар зажег тонкую длинную сигару, прежде чем отдать приказ своим людям погрузить тело Пелагии Лемар на телегу.

Хенкс, доктор Фолсом, отец Таллек и пекарь Тайяр также окружали носилки с их зловещим содержимым.

Ги стоял в стороне, глядя на кукурузное поле, которое казалось бесконечным в ночи.

— Вы же не собираетесь посылать своих людей, верно? — сказал он с ноткой гнева.

— Стучать во все двери трех деревень и обыскивать каждый дом? Нет, конечно же, нет! Разве при каждом преступлении в Париже префектура проводит обыск в каждой квартире? Да ладно! Давайте будем разумными! У меня есть план! И я его выполню. Завтра с самого утра мы продолжим посещать всех подозреваемых, которых вы помогли нам выявить. Он не сможет скрываться еще долго.

А пока я отправил шестерых людей на дороги между деревнями, чтобы перехватить любое движение; если он все еще на свободе, то вместе с вашей подругой мы его поймаем!

Ги вздохнул с покорностью.

— Хорошо, — сказал он, возвращаясь к своей лошади.

Хенкс подошел к нему, прежде чем тот успел взобраться в седло.

— Что ты собираешься делать? — спросил он, положив руку на одно из стремян.

— То, чего не делают жандармы: сделать все возможное, чтобы вмешаться, пока Фаустина жива.

— Не глупи, в деревне сегодня ночью неспокойно, люди нервничают, это может плохо кончиться.

— Я не оставлю ее там, где она лежит, — ответил Ги, оттолкнув руку Хенкса.

— Мы тоже! Но на все есть свой час! И найти Фаустину не получится, мчась сломя голову по случайным дорогам!

Ги вскочил на лошадь и взял поводья в руки.

— Я не мчусь наобум, — сказал он, — я иду по следам Крокмитана. Я следую за ним.

С этими словами он щелкнул поводьями и направил лошадь на грунтовую тропу.

Он пересек сельскую местность в направлении Ветей и пробрался между фермами Ла-Гуле до фермы Лемаров.

В темноте, в серебристом свете луны, каждое темное пятно во дворе напоминало лужу крови.

Ги устроился в главной комнате, той, где был накрыт стол и где подавали скромный ужин в глубоких тарелках.

Мух больше не было.

Как будто двукрылые боятся луны. Насекомые, которых часто ассоциируют с тьмой, вылезают, однако, только под защитой солнца.

Потому что мир перевернут, наше восприятие перевернуто. Потому что мы всегда ошибались. Существа тьмы — это люди. Это мы. Мы — разрушители, мы — убийцы, мы — паразиты. Грызуны, выгодоприобретатели, потребители, неуважительные. Разрушители. Убийцы. Мы.

Ги почти ничего не видел, но предпочел ничего не зажигать. Тьма могла способствовать размышлениям.

Из тьмы вырывается свет.

Он подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, и, когда разглядел мебель, сел на край стола, на место Бугимена.

Он сам пригласил себя в эту семью.

Как и в семью Лорнанов.

Ги знал, что не раскрыл всех этих преступлений. Портрет Крокмитана был неполным. В этих стенах теперь было слишком много следов его присутствия, чтобы Ги ушел, имея лишь размытое представление об убийце. Это место преступления стало проекцией его интимности, того, что было самым личным в его голове.

Фантазии, порывы.

То, что созерцал Ги, было отпечатком Левиафана Крокмитана.

Арабеска мыслей, рисующая душу, жизнь.

Человек, пришедший забрать то, чего у него не было. То, чем он не был.

Это очень одинокий человек. Когда-то отвергнутый своими. Или принадлежащий к жестокой, опасной семье. В которой он не смог раскрыться.

Он ставит отца в центр внимания. Отец важен. Он не набрасывается на него. У него нет особой ненависти к нему. Именно мать кристаллизует его гнев. Жестокая мать. Агрессивная. Кастрирующая. Вот почему он выпотрошил ее, разрушил изнутри. Потому что она ужасна внутри.

Братья и сестры — лишь побочные жертвы.

Кровь на тарелках, как последний ужин приговоренных.

Их собственная кровь. Они едят свою жизнь, свою смерть.

Они питаются самими собой.

Они получают только то, что заслуживают.

Крокмитан вырос в покорной семье, где матери позволили все разрушить — несправедливой и жестокой царице, хозяйке дома до мельчайших деталей. Удушающей, отвратительной.

Крокмитан был скрупулезен в своих преступлениях. Он тщательно их готовил, организовывал, планировал. Это был умный молодой человек. В детстве он был хорошим мальчиком.

По крайней мере, вначале. До того, как его постепенно разъело детство.

Испорченное, разорённое.

До тех пор, пока он не смешал любовь и насилие.

До тех пор, пока его ориентиры, образцы для подражания, границы не смешались, а затем не распались.

Чтобы выжить, его разум приспособился, его личность нашла способы переосмыслить то, что он переживал, чтобы не сойти с ума.

Мальчик построил свою личность на разрушительном поведении, перенес свое неблагополучие в реакции насилия.

И его фантазии постепенно развивались, усиливаясь его одиночеством.

Его образ мышления, его шкала эмоций, его степень эмпатии — все это также было полностью извращено. Он отгородился от других, замкнулся в себе, чтобы выдержать, чтобы выжить.

Теперь окружающие могли служить лишь его удовольствию. Удовлетворять его желания, его фантазии.

Его жажду мести. Разрушения.

Потому что насилие было языком, которому он научился. Его ориентиром.

И потому что каждый раз, когда он нападал на эти семьи, на этих женщин, он уничтожал свою мать.

Убивать этих женщин — значит защищать того ребенка, которым он когда-то был.

Ги кивнул в темноте.

Да, он убивал целые семьи, чтобы заставить свою собственную заплатить за то, что она с ним сделала. За ее бездействие. Она не защитила его.

Но в центре его убийств были матери.

Он обнажен, когда делает это.

Чтобы почувствовать их кожу, их выделения…

Но дело не только в этом. Это было нечто большее, чем эротическое ощущение тепла, теплых жидкостей на его теле, нечто большее, чем просто прижатие жертв к себе. Ведь он оставался обнаженным на протяжении всего процесса, даже когда дело касалось отцов или братьев и сестер.

Имело ли это отношение к инцесту?

Ги не был в этом уверен. Инцест — это нечто чрезвычайно сильное, и ничто в постановке не позволяло это предположить. Ничто в положении тел, в том, чему он их подвергал, не связывало Бугимена с инцестом.

Он обнажен ради контакта, да, но не только...

Это было удобнее: потом достаточно было просто помыться водой, одеться и скрыться, так что никто ничего не заметил.

Не только... У него есть костюм для этого. Он мог бы носить его на протяжении всей бойни, сохраняя ощущение силы, которое, должно быть, он ему давал, а потом снять его, чтобы нормально вернуться домой. Нет, дело в другом. ..Он обнажает...

Это было общим моментом для общих двух массовых убийств.

Матери в отдельной комнате, отделенные от отцов, чтобы их выпотрошили, разорвали. Полностью раскрытые и опустошенные, как будто из их чрева вышел бык...

Ги сжал кулаки.

У Люс Лемер были связаны запястья. Но не ноги.

Крокмитан хотел, чтобы она сопротивлялась, но только нижней частью тела.

И она пережила ад, это он не мог забыть.

Как будто из ее чрева вырвался бык..., повторил про себя Ги.

Распылена...

Ги схватился за край стола и начал сжимать дерево.

Крокмитан распахивал им живот и оставлял ноги свободными, чтобы они могли их раздвинуть.

Не инцест, нет...

Он вскрывал им живот. И он не убивал их одним ударом, нет, он не торопился.

Потому что он входил в них.

Он погружал руки в зияющую рану, затем руки, голову и плечи.

Он входил в этих матерей.

Разорванных. Разбросанных. —

Чтобы выйти наружу.

Он стремился возродиться.

Стол издал мрачный скрип.

Крокмитан хотел вернуться в мир. Второй шанс.

В семье, которую он выбирал.

Семье, которую он присваивал себе, убивая ее.

Крокмитан был голым, потому что символизировал новорожденного; он показывал себя таким, каким был, без прикрас, и так мог возродиться из этих матерей.

Это видение объясняло масштаб повреждений на этих женщинах.

И ужас вернулся к нему в память. Безумные вопли Люс Лемэр. Тот кусок мяса, которым стала мадам Лорнан. Они рожали чудовище. Чудовище, которое выпотрошало их в надежде на новую, лучшую жизнь, на новую семью. Оно насыщалось их кровью, их внутренностями, чтобы очиститься, чтобы обрести невинность новорожденного.

Тогда Ги понял, что перед ним человек, кого никто не сможет уговорить. Свой воображаемый мир, страну фантазий он пытался спутать с реальностью. И когда он в конце концов перестанет испытывать облегчение и улучшение самочувствия от убийства всех этих семей, он потеряет контроль.

Он сойдет с ума. Убийственное безумие, гораздо худшее, чем то, которое он демонстрировал сейчас.

Эти семьи были для него средством излечения.

А Люсиль, Эжен, Пелагия и Фаустина были лишь сексуальными инструментами мести, чтобы выразить свой гнев или подчеркнуть свое превосходство, но это были всего лишь инструменты.

Ги понял, что Фаустина уже мертва.

Крокмитан не стал обременять себя тягостью, он убил молодую женщину и теперь ждал лишь лучшего способа инсценировать это. Чтобы наказать того, кто осмелился бросить ему вызов.

Фаустина мертва.

Ги вскочил и начал ходить по комнате из угла в угол.

Нет, она жива!

Так и должно было быть.

Но ее часы были сочтены. Крокмитан был коварным, он готовил что-то гнусное.

Нужно было найти его раньше.

Расчлененное тело Фаустины предстало перед глазами Гая.

Он ускорил шаг, чтобы заглушить свое воображение.

— Что я о нем знаю? — сказал он вслух. Одинокий парень, не очень старый, потому что его фантазии сильны, и он не смог бы сдерживать их годами, но и не слишком молодой, потому что они успели сформироваться. По крайней мере, лет двадцать, может быть, тридцать... Что еще? Он местный. Он знает людей. У него есть время наблюдать.

Ему это нравится. Он изучает других. Он этим занимается постоянно. Может, это его профессия? Да... Он сделал бы все, чтобы заниматься делом, позволяющим ему встречаться с людьми, слушать их, может быть, даже заходить к ним домой... Но это должна быть одинокая профессия. Чтобы его самого не контролировали, не беспокоили. Ремесленник? Кузнец?

И он любит выходить ночью! Днем он, наверное, сильно устает.

Ги теперь видел совершенно ясно. Он различал белые тарелки, их черное содержимое и даже столовые приборы.

Он стремится к возрождению... Ко второй жизни.

— Ему нравится наблюдать за детьми... в семьях. За детьми и, возможно, даже за...

Ги замолчал, сердце у него замерло.

С самого начала он знал, что все должно было обрести смысл. Крокмитан и его преступления станут очевидными, как только он назовет его деяния, как только сможет его идентифицировать. Идеальная гармония, очевидная связь.

Он нашел ее.

Эту очевидную связь он нашел.

Теперь все обрело логический смысл.

Крокмитан был не кем-нибудь. А ведь это было так просто.

Ги выбежал на улицу, оставив дом со скрипом его призраков.

Призраки целой семьи.