Он вновь взял ситуацию под контроль.

Он восстановил свой авторитет. Осуществив свою власть.

Он возобновил расследование, оправдался перед своими подчиненными, перед самим собой и, позже, когда придётся отчитываться перед начальством, перед своими начальниками. Его карьера жандарма будет безупречной.

Именно так Ги оценил дело Болларта.

Старшина принял решение.

Он думал, что поступает правильно.

Когда Ги прискакал в Шеренс, Болларт с триумфальным видом наблюдал за операцией. Каждая пара жандармов приходила к нему, чтобы отчитаться о проделанной работе. Девять имен только для деревни Шеренс. Пять в Сен-Сире и одиннадцать в Ветуиле.

Мужчины, живущие одни. Брюнеты или седые, когда-то бывшие брюнетами, — Болларт прочесал все широко, молодых и не очень, исключив из списка лишь самых пожилых.

Болларт не углублялся в детали. Он посылал своих военных стучать в двери и заставлять открывать жилища каждого.

Чтобы проверить, не удерживает ли маленькую Пелагию кто-то из этих парней.

Какой-нибудь псих, способный хорошо скрывать свои намерения.

Вот в этом Болларт был бессилен.

То, что какой-то псих мог убить сначала Лорнанов, а потом Лемеров, при этом оставаясь безупречным жителем деревни, казалось ему маловероятным.

Он отказался прерывать свою операцию. Несмотря на все аргументы Ги, он резко отверг их. Сегодня вечером будет проверен весь Шеренс. Завтра — Ветуй, а затем Сен-Сир до воскресенья.

Убийца не сможет больше скрываться.

Ги настаивал, утверждая, что Пелагия может стать первой жертвой этой безумной затеи, но Боллар в конце концов заставил двух жандармов выпроводить его. Он хотел контролировать свое расследование. Он хотел результата.

Вечером, сидя перед тарелкой, Ги сидел неподвижно, не в силах проглотить ни кусочка.

Фрустрация бурлила в нем, ее волны будоражили его разум, он тихо гудел у него в ушах, словно напоминая, что он ничего не может сделать.

Фрустрация от того, что он не может действовать, но также и от осознания, что он совсем близок к разгадке загадок, поставленных Крокмитаном.

Ги чувствовал это внутри себя: решение о том, чем было это чудовище, находилось прямо перед ними, но он не мог его распознать.

Это было записано в преступлениях. В поступках убийцы.

Ги испытывал такое же раздражение, как и тогда, когда чувствовал, что правильная фраза вертится у него на кончике пера, но не может правильно воплотить её на бумаге.

Только на кону стояли человеческие жизни.

Он отодвинул тарелку и встал перед камином в гостиной, чтобы очистить ум, созерцая пламя.

В результате он получил лишь гипнотическое убаюкивание, которое только усилило его усталость. На третьем зевке он решил подняться в спальню, не попрощавшись с Фаустиной и Хенксом, которые заканчивали ужин.

Он обрызгал лицо прохладной водой и посмотрел на себя в зеркало.

Мокрые пряди волос медленно рассыпались по его пораненному лбу, словно лапки черной паучихи, вылезающей из своего укрытия.

Ямочка между бровями показалась ему глубже, чем обычно.

Он похудел. Щеки впали, подчеркнув углы челюстей и подбородка.

Темные круги под глазами увеличили веки, синяки на висках стали темнее.

Ему нужен был отдых. Нужно было отдохнуть.

Не после того, что я пережил этой ночью.

Он все еще слышал крики Люс Лемэр, бесконечную агонию.

Ги тут же заблокировал свои мысли.

Хотя бы на несколько часов перестать думать обо всем этом, перестать предполагать, перестать делать выводы, перестать анализировать.

Просто забыть.

Погрузиться в пустоту отдыха. Без посторонних мыслей.

Он потянулся, и его позвонки хрустнули один за другим.

Три едва слышных стука раздались у двери.

Просто отдохнуть пару часов.

Ги приоткрыл дверь, гадая, что его ждет: нотации Хенкса или...

Два сапфира Фаустины пристально смотрели на него.

Не спрашивая его мнения, она толкнула дверь и вошла в комнату, сопровождаемая шуршанием атласа ее платья.

Она внимательно посмотрела на танцующий отблеск керосиновой лампы, стоящей на комоде, и, не найдя, где сесть, опустилась на кровать.

Поскольку она ничего не говорила, осматривая комнату, Ги указал на свой обнаженный торс:

— Я собирался ложиться спать, и, как ты заметишь, я не одет, чтобы принимать гостей.

Фаустина не ответила, пробегая взглядом по нескольким книгам, разбросанным тут и там, рассматривая сложенную одежду в открытом ящике или сапоги Ги, забытые в углу комнаты.

— Фаустина? — вдруг обеспокоился Ги. — В чем дело?

Она подняла на него свои большие глаза, глубокие, как бездна океана.

— Я чувствую себя ужасно одинокой, — тихо сказала она.

Ги медленно кивнул.

— Это из-за того, что видела сегодня днем, да?

— Не знаю. Ги, я не хочу спать сегодня ночью одна.

Писатель почувствовал, будто получил удар в живот.

Фаустина встала и повернулась к нему спиной.

— Помоги мне развязать шнурки, — попросила она тем же печальным тоном.

Ги несколько секунд стоял, не шевелясь, прежде чем его пальцы схватили ремешки и развязали узлы.

Корсет перестал давить, и Фаустина вздохнула с облегчением.

Ги позволил ей закончить раздеваться, а сам прошел в соседнюю маленькую уборную, где доделал свои приготовления ко сну и надел льняную ночную рубашку.

Он застал Фаустину уже лежащей в постели.

Как только он скользнул к ней, он почувствовал ее наготу.

Она прижалась к нему, прижав лицо к его шее.

Ее нога обхватила его, коснулась его бедра, на которое она опустилась.

Постепенно все ее тело прижалось к его. Он почувствовал ее грудь у себя на руке, ее таз у своего бедра.

Рука Фаустины погладила его грудь, живот.

Ее дыхание стало чаще, горячее.

Затем она схватила его за подбородок и заставила повернуть лицо к себе, чтобы поцеловать.

Ее язык захватил его рот целиком, она прижалась к языку Ги и обняла его, наслаждаясь его вкусом.

Поцелуй стал страстнее, их губы расходились, чтобы тут же с грохотом соединиться снова, их дыхание стало прерывистым, и Ги начал проводить руками по изгибам молодой женщины.

Затем она заставила его снять ночную рубашку и скользнула на него.

Ее бедра прижались к его, грудь прижалась к груди Ги, который задрожал от этой восхитительной ласки.

Их руки переплелись, их руки обнялись, и таз Фаустины несколько раз выгнулся, словно призыв, в то время как Ги чувствовал, что его полностью втягивает.

Он схватил ее грудь, прижав к себе, а затем кончиками пальцев проследил изгиб ее поясницы до ягодиц, которые он возбужденно погладил.

Одним движением таза Фаустина притянула его к себе, и, проникая в нее, он почувствовал столь сладкое тепло, что оно поднялось вверх, наполнив его мозг своей влажной маслянистостью.

Ему захотелось кончить немедленно, но он сдержался.

Нужно было продлить этот момент.

Их мирок вне мира.

Обмениваться своими вкусами, своим удовольствием.

Делиться друг с другом.

Не торопиться.

Среди окружающего хаоса это слияние тел было единственной эмоцией, которую они могли контролировать, которую они имели право продлить или прервать. Нужно было этим насладиться.

Этот миг был как спелый плод на необитаемом острове.

Они не могли его испортить.

Выпить весь сок. Насладиться в полной мере каждой секундой, каждой вибрацией, каждым дрожью; трепетать от другого, от себя, растворяться в усилии, в своих ощущениях и в своем восприятии.

Ги испытывал такое возбуждение, что ему казалось, будто он пронзает Фаустину при каждом толчке. Он чувствовал себя сильным, могущественным.

Их кожа слипалась, отрывалась, обменивалась потом, и вскоре они уже не могли понять, кто стонет, кто кричит, и какая часть этого горячего тела принадлежит им, а какая — другому.

Их оргазм взорвался, словно освобождение.

Букет затяжных содроганий, спазмы, притягивавшие их тазы друг к другу.

Волна блаженства, поднявшаяся так высоко, что убаюкала их уставшие души.

Фаустина позволила себе опуститься на Ги, в ней проснулась женщина.

Они долго оставались так, приходя в себя.

Затем она сползла на бок.

Когда их дыхание снова успокоилось, Ги прижался к спине Фаустины, просунув руку под руку молодой женщины, чтобы положить ее на грудь и почувствовать биение ее сердца.

— Ты не будешь одна, — прошептал Ги ей на ухо.

Она сжала эту руку в своих ладонях.

— Я знаю.

Ги наслаждался этим моментом, этой тишиной, желая, чтобы она никогда не заканчивалась.

— Почему мы так долго ждали? — прошептал он после нерешительного паузы.

— Потому что наши призраки мешали нам, — ответила она тем же тихим голосом, с оттенком меланхолии.

— Ты победила своих?

— Я их приняла.

Поскольку Ги молчал, Фаустина добавила:

— А твои? Что ты с ними сделал?

— Я держу их на расстоянии.

— В Париже? Однажды мы вернемся, и однажды они тебя настигнут. Я просто боюсь того, что с нами станет в тот момент. Вот почему мы так долго ждали.

Ги промолчал. Он прижал к себе это тело, которое так любил, этот сосуд такой прекрасной души, которая пленила его с самого первого дня.

Засыпая, Ги подумал, что легенда, безусловно, верна.

Глаза — зеркало души.

А глаза Фаустины сияли волшебным огнем, который его завораживал.

Когда Ги ослабил давление своей руки и его дыхание стало лишь нежным теплым прикосновением к шее Фаустины, она прошептала:

— Когда мы вместе бежали из Парижа, ты спросил меня, открою ли я тебе когда-нибудь свое настоящее имя.

Она нерешительно сглотнула.

Затем она тихо добавила:

— Жюльетта. Меня зовут Жюльетта.