Париж, начало июля 1900 года

Луна соединилась с животной сущностью.

И из этого союза родилась дикость.

Косой луч света пронзил высокое окно и уложил сверкающий серебряный саван на зияющую пасть, вырывавшуюся из стены.

Блестящие клыки торчали из шерсти, хватая ночь, словно кусок мяса. Удлиненные зрачки поглощали всю комнату, веки раздвинуты, словно глаза вот-вот выскочат из глазниц, увлеченные яростью.

Полная луна проникала в длинный выставочный зал и освещала чучело головы волка, заставляя Жака содрогнуться.

Хранитель музея выдохнул глубокий вздох.

Ему не нравился этот трофей, он находил его жестоким.

Да и вообще ему не было места здесь, в благородном заведении.

Волк был жестоким животным. Хищником.

Кровожадным охотником, который с незапамятных времен преследовал народный фольклор, чтобы терроризировать людей.

Это было не просто дикое животное, это был монстр.

Жак совершенно не понимал, что он здесь делает, среди старинных гобеленов, доспехов, пропитаных историей, витрин со средневековым оружием и старых гримуаров с потрескавшимися обложками.

Да и эта луна, ласкавшая его, была непристойной.

Жак засунул большой палец под кожаный пояс, а другой рукой поднял масляную лампу чуть выше.

Ореол оранжевого пламени согревал витрины, его отражение танцевало на стекле шкафов, мимолетное и прозрачное, как призрак.

Как и воспоминания о жизнях, воплощенных во всех этих предметах.

Восемь лет он работал в музее Клюни, в основном ночами.

Охранял эти коллекции, эти воспоминания о цивилизации. Для интеллектуала они имели неоценимую ценность, для посетителя — вероятный интерес, но с чисто коммерческой точки зрения Жак, даже спустя восемь лет, все еще задавался вопросом, зачем нужен ночной сторож для всего этого пыльного и громоздкого хлама.

Никто бы никогда ничего не украл.

Здесь не Лувр, здесь не было произведений искусства, на которых какой-нибудь богатый эксцентрик мог бы нажиться, не было старинных драгоценностей, которые беспринципные скупщики могли бы переплавить и перепродать по цене золота. Ничего ценного.

Только время.

Фрагменты времени человечества.

Безымянные вехи истории.

Уставая от размышлений, в тени немного тревожного зала и увлеченный излишним воображением, Жак задался вопросом, не является ли его присутствие, в конце концов, обманом.

Он создавал иллюзию защиты этих сокровищ от пороков внешнего мира, тогда как, возможно, он был здесь для обратного...

Чтобы защитить внешний мир от этих древностей.

Чтобы не дать им выйти наружу.

В глубине ночи, в те мгновения невнимания, когда все общество дремало, бдительность ученых угасла, а картезианцы храпели, могло ли случиться так, что, воспользовавшись этим расслаблением мира, каким мы его знаем, эти вещи здесь пробуждаются и пытаются выбраться наружу?

Эта мысль, как ни странно, заставила сторожа застыть от ужаса, прежде чем он сам начал смеяться над ней.

Он, защитник спящих.

От чего именно? От персонажей, способных выйти из гобелена, чтобы завладеть этими тупыми мечами, этими копьями с шипами? От призрачных доспехов? Летающие ржавые ножницы для обрезания? Это было смешно.

И все же каждый раз, когда его взгляд пересекался с угрожающей пастью волка, Жак не мог сдержать дрожь.

Если музей когда-нибудь пробудится, все начнется с этой головы с острыми клыками.

Именно он станет лидером. Мозгом восстания.

Именно он станет двигателем призраков прошлого.

Ведь луна, это небесное светило с древними силами, которое человечество почитало с незапамятных времен, озаряла своим волшебным светом, ночь за ночью, эту фигуру агрессии, питала ее, пока однажды дикость не станет сильнее небытия; тогда волк пробудится...

— Если я так и продолжу, — вдруг услышал он свой голос, — я закончу в психушке! Это ночь! Ночь наводит на мысли, мрачные мысли!

Жак ускорил шаг, чтобы отойти от зала с волком, и прошел мимо другого, где хранились испано-мавританские фаянсовые изделия, но не стал туда заходить.

— О, ну, не стоит! — бросил он с оттенком лени.

Сюда никто никогда не заходил днем; посетители собирались в основном вокруг средневековых реликвий, особенно оружия и доспехов.

Он завершил обход и собирался спуститься на первый этаж, когда отдаленный скрип заставил его замерть.

Это было настолько невероятно, что на секунду охранник подумал, что ему приснилось. Это было очень старое каменное здание, каркас иногда скрипел в ветреные вечера, но паркетные полы давно уже не шевелились, они перестали «дышать, - их древесина больше не сжималась и не расширялась. И Жак никогда не слышал, чтобы они издавали звуки без того, чтобы на них лежал какой-то груз.

Однако скрип почти сразу же продолжился.

Кто-то шел в другом конце коридора.

Или, по крайней мере, кто-то прошел мимо, украдкой.

Кто мог быть там посреди ночи?

Ни хранитель, ни дневные охранники — это было точно, он видел их всех, слишком торопящихся вернуться домой, когда он вступал на смену в конце дня.

— Здесь никого не может быть, — прошептал он, словно пытаясь убедить в этом самого себя.

Ну вот. Проведя восемь лет в этих стенах, он все еще узнавал что-то новое о ночной жизни заведения.

Интенсивный гул, за которым сразу последовал резкий хлопок, похожий на звук ствола, расколотого молнией, разнесся по коридорам и залам первого этажа, заставив Жакка вздрогнуть; он отступил на шаг и ухватился за ручку окна.

Его маленький фонарик показался ему тогда совершенно смешным.

Ему хотелось яркого луча солнца, успокаивающего света, такого, который не терпит никакой тьмы.

Что происходило? Кто там был?

Жак глубоко вздохнул и бросился вперед. Мысль о том, что в его музее может быть посторонний, придала ему необходимую энергию. Если это был один из тех старьевщиков, готовых на все, чтобы утащить какую-нибудь безделушку, он покажет им, как здесь принимают таких!

Жак ускорил шаг, его фонарь подпрыгивал при каждом шаге, и он вошел в большой зал с французскими гобеленами и венецианским стеклом.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы убедиться, что там никого нет и ничего не повреждено.

Новый скрип.

В соседнем помещении, где проходили временные выставки.

Жак проскользнул как можно незаметнее между двумя створками, чтобы поднять фонарь над головой, надеясь поймать грабителя с поличным.

Никого.

На витринах в глубине зала стояли надгробия одно за другим, надписи частично стерты временем, имена нечитаемы, стертые из истории самой природой.

Внезапно мелкие вспышки света привлекли взгляд смотрителя к полу.

Осколки застывшего пламени.

Кусочки стекла всех форм, в которых отражался свет его фонаря.

Витрина центрального шкафа была частично разбита, опрокинувшись на старинный паркет.

Это был длинный прямоугольник, почти как стол.

Жак мало интересовался этим местом: временные выставки в большинстве случаев были лишь средством для музея привлечь новых посетителей и все меньше имели отношения к коллекциям, а скорее зависели от модных тенденций.

Жак тогда вспомнил, что здесь хранилось внутреннее убранство кельтского кургана, а также останки некрополя, найденного в болотах Шотландии или Ирландии — он уже не помнил точно.

Но он прекрасно помнил эту длинную раку в центре.

И ее содержимое.

Мумия.

Прекрасно сохранившийся кельтский военачальник.

Похожая на пергамент кожа, обтягивающая его острые кости, уже произвела на него некоторое впечатление в первые дни.

Жак подошел ближе, его сердце забилось еще сильнее, когда он увидел, что нанесен ущерб.

Он направил свет фонаря прямо на саркофаг. Пусто.

Мумию украли.

Осколки стекла хрустели под его подошвами.

Жак наклонился.

Сердце билось еще быстрее.

Здесь было что-то странное.

Расположение осколков стекла. Все за пределами прямоугольника. У его ног.

Как будто его разбили изнутри.

— Черт возьми! — выругался Жак, все поняв.

Он уже собирался выпрямиться, когда заметил движение в отблесках стекла.

Что-то приближалось к нему сзади.

Длинная фигура. Высохшая.

Запах донесся одновременно.

Едкий, резкий аромат, тяжелый, пропитанный гнилью.

Затем — легкий привкус специй.

Жак связал этот запах с запахом смерти.

Смерти, которая стояла у него за спиной.

И которая собиралась нанести удар.

Он увидел луну вдали, в одном из окон. Ему не хотелось сражаться, он знал, что это бесполезно.

И тогда фигура приблизилась, и запах стал невыносимым.

Круглая луна, казалось, смеялась над этим зрелищем.

Ее кратеры — словно циничный рот, обрамленный тысячей пустых глаз.

Жак подумал, что человечество заблудилось.

Как можно было верить в доброту небесного светила, давно умершего?

Каждую ночь над землей парил труп.

Труп, сиявший над нашими уснувшими совестями.

Жак смиренно закрыл глаза.

Печально.

Холодная и мощная ладонь легла ему на затылок.

Страх наполнил его разум.

И рука сжалась.

Объятие смерти.