При прикосновения расчёски между прядями возникали дуги статического электричества.

Фаустина скорее швырнула расчёску на туалетный столик в своей комнате, чем аккуратно положила её.

За ночь она двадцать раз приглаживала волосы.

Ей не удавалось заснуть.

Она даже не ложилась в постель.

Слишком много страхов. И тревог.

К ужину Хенкс вернулся с мрачным выражением лица. Они не нашли Ги. Весь день никаких новостей. Ни в деревне, ни на ферме Лорнанов. Никто не видел его ни в Шеренсе, ни в Ветуиле.

Хенкс сообщил об этом помощнику Болларту, который пришел в отчаяние.

Жандарм сразу же предположил, что появилась новая жертва.

Фаустина не могла с этим смириться.

Ги не мог так просто пропасть. Он был занят где-то в другом месте, поглощенный своей работой, забыв о времени и о приличиях…

Фаустина представляла его сидящим под деревом или на берегу реки, пишущим.

Но наступила ночь.

Он не вернулся.

Молодая женщина устроилась в гостиной, на стуле у окна, и ждала. Около трех часов ночи она наконец поднялась наверх. Сначала она постучала в дверь своей спальни, на случай, если писатель вошел с задней стороны и не позаботился предупредить их о своем позднем возвращении.

Кровать была пуста.

Фаустина села на кровать, а потом легла.

Подушка пахла Ги.

Теплый, почти мускусный аромат.

Она прижала его к груди, а платье накрыла кровать.

И она тихо плакала.

Как в те ночи в публичном доме.

Когда она ждала клиента.

Когда она готовилась заплатить цену за свою вину.

Она, избалованная девочка из провинциальной аристократии, которая отказалась от брака по расчету. Кем она была, чтобы подвергать сомнению устоявшийся порядок? Чтобы противостоять традициям, власти могущественных и древних семей? С какого права? Во имя возможной любви? Во имя поиска настоящей любви?

Любовь.

Эта безумная утопия, которая давала пищу мечтам и воплощала боль, — она верила в неё, никогда не сталкиваясь с ней. Но её жених не смог вынести этого оскорбления. Он покончил с собой.

С тех пор, каждый раз, когда мужчина обладал её телом, Фаустина заставляла себя принимать это в знак искупления.

Потому что она это заслуживала.

Доставить удовольствие тысяче тем, в котором я отказала одному.

Это была ее новая жизнь, ее теневая сторона, как сказал бы Ги.

Так она и выбрала себе новое имя.

Фаустина. Чтобы никогда не забыть о договоре о новой жизни, который она наложила на себя. Договоре с тем, что было в ней самого худшего.

Она продала себя, как будто единственная любовь, которую она заслуживала, заключалась лишь в удовольствии, за которое платили, чтобы получить ее.

И Ги появился в «Будуаре», публичном доме Джули.

Ги и его аура призрачного человека.

Первые недели он даже не существовал, он был лишь оболочкой из плоти, которая платила за то, чтобы пить и трахать шлюх этого заведения. Он спал на месте, вставал после обеда и снова погружался в разврат и излишества, чтобы убедиться, что убегает от реальности.

С течением недель постепенно проявилась его личность. Медленно.

Затем он перестал быть простым потребителем и переехал на чердак. Он достал тетради. И начал писать.

Попытки писать.

Он, конечно, пытался воспользоваться услугами Фаустины, но она отказала.

Со временем она приобрела небольшую репутацию и, главное, позволила себе роскошь выбирать клиентов.

Ги не удостоился этой чести.

Напротив, она всегда старалась держаться от него подальше.

Потому что он был красив.

Привлекателен.

Потому что от него исходило нечто, что нравилось Фаустине.

Она не могла рисковать влюбиться. Теперь уже нет.

Она вспоминала об этом каждый раз, когда произносили его имя.

Ее договор. Ее вину.

Цена, которую пришлось заплатить.

До убийства Милен.

До того момента, когда они вместе противостояли Хубрису.

А затем это изгнание.

Новое начало.

Еще одна новая жизнь.

Фаустина восприняла это как второй шанс. Тот, который нельзя было упустить. Она уже достаточно заплатила. Ей нужно было простить себя. Забыть.

И это место позволяло ей это сделать.

Ги помогал ей в этом. По-своему.

Но его самого все еще преследовали собственные демоны.

У него не все было улажено.

Успешный романист, который однажды утром сбежал от успеха, славы и семьи.

Бросил свою любящую жену.

Бросил свою невинную дочь.

Каждое утро Фаустина наблюдала, как Ги вдыхает лесной туман, гладит росу на цветах и мечтательным шагом направляется к библиотеке, чтобы запереться там и писать, и каждое утро ее сердце билось в чуть ином ритме.

Она знала, что он сам неравнодушен к ее очарованию.

Однако он должен был прежде всего избавиться от своих призраков.

Примириться со своим прошлым.

Фаустина испытывала гнев как к Ги, так и к себе самой: они не сумели воспользоваться этим временем, чтобы двигаться вперед.

Чтобы наконец полюбить друг друга.

Если бы с ним что-нибудь случилось, она никогда бы себе этого не простила.

Она вернулась в свою комнату и уже собиралась снова взять расческу, но остановила руку и направилась в ванную, распуская узелки на платье.

Приведя себя в порядок, Фаустина надела свое любимое платье — белое, подчеркивающее ее сапфировые глаза, с декольте и кружевными рукавами, — а затем спустилась готовить завтрак.

Он должен был вернуться.

Иначе и быть не могло.

Ги придет позавтракать с ней и извинится за то, что так исчез, а потом расскажет ей о своих странствиях и всех хороших идеях, которые он почерпнул для своей книги.

Она встретила Офелию, повариху, которая помогла ей поджарить ломтики хлеба в духовке и накрыть на стол.

Ги появился с рассветом, шатающейся фигурой, вынырнувшей из луча солнца между двумя кленами.

Фаустина бросилась ему навстречу.

Он шел с видом измученного человека.

Его лицо изменилось.

Лоб опухший, красно-синий. Еще свежая рана, яркая кровь, капающая у линии роста волос.

На его лице была маска из засохшей крови.

Взгляд жесткий. Сжатые челюсти.

Довольно широкая, нечеткая синяя полоса окружала его поцарапанную шею.

Фаустина поняла, что он на пределе сил, и, когда она бросилась его удержать, он упал ей в объятия.

Фаустина стояла на краю кровати, сжимая руку Ги в своих.

Доктор Фолсом зашил рану на его лбу, и они помыли его, чтобы придать ему более человеческий вид.

Он пришел в себя в середине утра.

Хенкс и Фолсом, сидевшие в комнате, бросились к нему.

– Что с вами случилось, мой друг? – спросил Хенкс с выражением глубокого беспокойства.

Ги несколько раз моргнул, прежде чем приподняться на локтях.

Он походил на одного из тех людей, которых ведут на эшафот, смирившись с судьбой, уже зная, что он мертв.

– Который час? — спросил он хриплым, безжизненным голосом. — Я долго спал?

— Сейчас половина одиннадцатого утра, — ответил Фолсом, бросив взгляд на часы, которые он быстрым движением достал из жилета.

— Надо торопиться.

— Ги, — с тревогой произнес Хенкс, — что случилось?

— Он снова это сделал, — сказал писатель безжизненным голосом. — Целая семья.

— Ублюдок! — прорычал доктор, стиснув зубы от ярости.

— А вы? Объясните нам! — взмолился Хенкс. — Вы с ним столкнулись?

Ги отпустил руку Фаустины и откинул простыни, которые его прикрывали, чтобы сесть на край кровати рядом с молодой женщиной.

– Он обманул меня. Я ничего не смог сделать, – сказал он, подавленный. – Он ловкий, хитрый и обладает поразительной силой.

Его голосовые связки, казалось, были повреждены, в каждом произносимом им слове слышался тяжелый оттенок.

– Как вы выбрались из этой ситуации? – удивился Фолсом.

— Это он так решил. Он не хотел моей смерти.

— Это чертовски повезло, — заметил Фолсом.

Фаустина, более наблюдательная и одаренная аналитическим умом, продолжила:

— У него были на вас планы, не так ли? Он сделал вас своим посланником…

— Ему нужен был свидетель, — выпалил Ги. — Он хотел, чтобы я увидел его творение.

Романист подул на свои ладони, сложенные на лице. Он медленно сдвинул их, натягивая кожу, словно снимая болезненную маску. Его зрачки блуждали в пустоте в поисках ответов.

– Это извращенец! – гневно зарычал Фолсом. – Но, к счастью, его тщеславие спасло вам жизнь!

— Он хочет семью, — продолжил Гай. — Он хочет быть человеком, как и все мы.

— Его поведение отдаляет его от того, кем мы обычно являемся! Он виноват только сам! Раньше он был человеком, как и все остальные!

Ги мягко покачал головой. Без эмоций.

– Я так не думаю. Он – нечто иное.

Врач стал сглаживать ситуацию:

– Да ладно, вы же не серьезно!

– Он – нечто нечеловеческое. Но он хочет стать человеком. Пойдемте, нам нужно идти. Нам предстоит многое узнать. У нас нет ни минуты в запасе.

– Они мертвы, не так ли? – с трудом спросил Хенкс. – Так зачем же такая спешка?

Ги замялся, Фаустине показалось, что перед глазами писателя проносятся образы. Он открыл рот, но прошло несколько секунд, прежде чем из него вышли слова, словно ему пришлось перебирать свои воспоминания:

– Он не человек, но хочет им стать, – наконец повторил Ги.