Максимилиан Хенкс вернулся в замок незадолго до ужина.

Его закрытое, как обычно, лицо не выдавало ни одной эмоции.

Ги встал из-за стола, за которым играл в карты с Фаустиной, чтобы посмотреть, как он выходит из сарая, где только что припарковал свой автомобиль.

Хенкс провел день в Ветуиле с доктором Фолсомом.

Охотник настаивал на этом.

Он принял теорию Ги за свою и задействовал весь свой авторитет, чтобы добиться эксгумации и вскрытия тел Лубьелей.

Нужно было получить убедительный результат.

Ги встретил его в холле.

— Ну как? — спросил он с нетерпением.

Хенкс повесил шляпу на крючок под чучелом головы кабана.

— Мы ничего не нашли, — признался он холодно, находясь между разочарованием и гневом. Ничего, что могло бы опровергнуть версию о несчастном случае. Никаких аномальных повреждений, никаких подозрительных ран. В течение шести часов я наблюдал за медленным и тщательным вскрытием их тел, но ничего, что могло бы подтвердить ваши догадки, обнаружено не было. Мне очень жаль.

Плечи Ги опустились.

— Как это возможно? — выдохнул он.

— Потому что их не убивали, — сухо ответил Максимилиан.

— Но ведь...

— Я потерял доверие у Фолсома и Болларта в этом деле, у нас не будет второго шанса, Ги. Теперь вы должны позволить жандармерии продолжить по-своему. Ваш подход привел лишь к эксгумации и расчленению пары стариков, которые не имели к этому никакого отношения. Все кончено.

— Я еще могу им помочь, я могу...

— Я прошу вас больше не вмешиваться, — авторитетно прервал его Хенкс. — Мы больше не можем позволить себе такого рода ошибки, дело зашло слишком далеко. Если в деревнях узнают, что я настоял на том, чтобы выкопать Лубиелей и вскрыть их, как простых свиней, я потеряю всякое уважение. А этого нельзя допустить.

Ги покачал головой.

Тем не менее он был уверен, что Крокмитан порепетировал, прежде чем напасть на целую семью.

Все указывало на Лубье.

Не поспешил ли я с выводами? Не упустил ли я какую-то деталь? Не пытался ли я слишком сильно приспособить реальность к своим выводам, до такой степени, что это ослепило меня?

Ги был огорчен.

— Это я извиняюсь, — тихо сказал он.

— Нам повезло, сегодня Успение Пресвятой Богородицы, люди дома, они не заметят, что сегодня вечером на кладбище будут перезахоронять трупы. Фолсом и отец Горон дали слово, что все это останется между нами. Но вы больше не должны в это вмешиваться. -

— Это помощник Болларт попросил?

— Нет, доктор Фолсом. Он как бы интеллектуал этого края, тот, кто обладает знанием. Вы подвергли его сомнению, вы его обидели. Его эго соответствует его габаритам. В любом случае, я вам говорил: нехорошо так увлекаться делами мертвых. Я последовал за вами к Лубиелям, потому что думал, что вы, возможно, правы и поможете Болларту раскрыть преступления раз и навсегда. Мы оба ошиблись. Конец истории.

Хенкс повернулся к нему спиной и скрылся в сторону кухни.

Ги несколько минут простоял в холле, прислушиваясь к неумолимому тиканью маятника часов.

Равномерность движения была почти ошеломляющей.

Каждый «тик» был эхом секунды, навсегда ушедшей в прошлое.

Звук, напоминавший Ги, что бьется его собственное сердце, что он жив.

И каждая секунда означала для него, что он становится чуть ближе к своей собственной смерти.

Было просто немыслимо, чтобы он сдался сейчас.

Он мог помочь, он это знал.

Даже если он ошибался насчет Лубьелей.

У него была своя роль.

Ги вернулся в гостиную, чтобы извиниться перед Фаустиной, и они доиграли партию в карты, хотя он был не в себе.

Он молча поблагодарил Фаустину за то, что она не задавала ему вопросов; по ее выражению лица он видел, что она читает в нем, как в открытой книге. Она догадывалась, что новости от Хенкса были плохими.

Что Ги совершил ошибку.

Она не заговорила, ничего не спросила, довольствуясь тем, что разыгрывала свои карты и выиграла партию, притворяясь, что получает от этого удовольствие. Затем она поцеловала его в щеку и поднялась спать.

Ги встал перед камином.

Он бросил в топку еще одно полено и подул, чтобы пламя разгорелось.

Он пошел за одной из своих сигар, одной из последних в его запасе, и медленно зажег ее, стараясь хорошо разогреть кончик спичками, прежде чем прикоснуться губами к сигаре и затянуться, чтобы она загорелась.

Его окутало густое облако синеватого дыма.

Табак помогал ему думать.

Сила ароматов взорвалась на его языке, затем на небе и в горле с первых же затяжек, поднялась к мозгу, опьяняя его и заставляя работать на полную мощность.

Что он упустил?

Где он ошибся? В какой момент?

Могло ли быть так, что Крокмитан не совершил ни одной ошибки, что он не оставил ни одного следа своей истинной личности? Что резня на ферме была его первым преступлением?

Или просто это дело рук кого-то, кто был здесь мимоходом, и Ги слишком поспешно убедил себя, что это был человек из окрестных деревень?

Нет. Убийство с умыслом — это крайний акт. Кульминация особого душевного состояния, отклонения, сложной конструкции. Особенно в случае с Лорнанами. Целая семья. Он одолел их одного за другим. Он убил их всех без труда. Иногда с помощью сложной инсценировки.

Инсценировка.

Ни один человек не пошел бы на такие хлопоты, чтобы расчленить Люсиль и инсценировать ее отца в подобной позе. А что сказать о жестоком уничтожении матери?

Крокмитан сделал это, потому что для него это было важно.

Так же важно, как сам акт убийства.

- Божественный оргазм, - как назвал это Хенкс, великий охотник, когда они столкнулись с преступлениями Хубриса.

Власть над жизнью и смертью. Наслаждение от того, что в твоих руках находится существование человека и ты можешь положить ему конец.

Крокмитан испытал божественный оргазм. Убийство, вероятно, опьяняло его.

Но он пошел еще дальше. С инсценировкой.

Она была неотъемлемой частью его потребности убивать.

Убить всю семью было недостаточно. Нужно было поиграть с трупами.

Приложить для этого огромные усилия.

Потому что эта инсценировка соответствовала части его фантазии, его одержимости.

Возможно, она даже была конечной целью этой бойни.

А наши поступки — это отражение наших мыслей.

Тем более, когда речь идет о том, чтобы воплотить наши желания, реализовать наши фантазии.

Инсценировка на ферме отражала внутренний мир Крокмитана.

Изнасилование Люсиль тем же утром было лишь заклинившимся винтиком в его плане.

Он не смог устоять.

И потом пришлось импровизировать. Освободить её, чтобы положить конец облавам, вернуть ферме спокойствие.

Первоначальной целью была резня всей семьи.

С самого начала.

Чтобы выставить отца на всеобщее обозрение.

В центре дома. Тот самый уравновешенный витрувианский человек.

С идеальными пропорциями.

Ги кивнул.

Крокмитан хотел, чтобы его нашли сразу. Чтобы мы созерцали образцового человека.

Без лица.

Потому что его интересовал не Ричард Лорнан. Не его черты нужно было видеть.

Это было лицо людей в целом.

Крокмитан хотел создать идеального человека.

Другой мужчина в доме, Луи, не был выставлен напоказ. Он даже почти спрятал его, как будто стыдился.

Он убил Луи только потому, что это было необходимо. Но он не испытал от этого никакого удовольствия. Потому что Луи был слишком молод?

Потому что он увидел его лицо-чудовище?

А вот обе женщины подверглись самым ужасным издевательствам.

Люсиль служила лишь для того, чтобы доставлять удовольствие днем.

Вечером он расчленил ее, чтобы создать идеального человека.

Она была лишь плотью, материалом.

Что же касается матери семейства, то с ней было совсем иначе.

Разорванная, разбросанная, растоптанная, разлетевшаяся.

От верха бедер до плеч у нее не осталось ничего целого.

Он разгромил ее.

Распылил.

Невыразимая ненависть.

Оба родителя были в центре фантазии.

Идеальный мужчина и разрушенная женщина.

Стеклянный шарик, лежащий в пупке отца семейства.

Ги видел, как вырисовывается история, личность.

История ребенка, мечтающего о замечательном отце. В центре его внимания.

Шарик, детская игрушка, находился в центре идеального мужчины!

Значит, ребенок был центром идеального мужчины.

Напротив — мать, которую нужно было раздавить в лепешку.

Мать жестокая, по крайней мере, агрессивная.

Смысл прояснялся.

Поступки раскрывали свою правду. Они постепенно обрисовывали душу того, кто их совершил.

Крокмитан испытывал угрызения совести за убийство Луи, потому что ребенок символизировал его самого. Именно его он видел.

Крокмитан воссоздавал свою собственную семью.

Он мстил за отца и заставлял мать заплатить за свое поведение.

Лорнаны очаровали Крокмитана.

Именно поэтому он наблюдал за ними весь день.

Этого недостаточно. Ему потребовалось время, чтобы решиться. Время, чтобы увидеть в них свою семью.

Крокмитан уже знал их.

Он знал их и, должно быть, был одержим ими. Тем, что они олицетворяли.

Он долго за ними следил, пока его фантазия не сложилась.

Этот интерес не ограничивался тем, чтобы просто наблюдать за ними на улице при случайных встречах.

Он выслеживал их.

Он пришел, чтобы наблюдать за их жизнью.

Чтобы присвоить себе их повседневность.

Он уже давно укрывался в голубятне. Словно глаз, наблюдающий за этой семьей, которую он изучал извне.

Он выбрал эту ферму не случайно, потому что она была изолированной.

А ради них.

Как долго длилась его игра?

Достаточно долго, чтобы он выявил их привычки. Чтобы желание завладеть этой семьей стало навязчивым. Чтобы он больше не мог бороться со своей потребностью покормить своих старых демонов.

Тогда он перешел к делу.

Крокмитан нашел Лорнанов здесь, в этом регионе.

Они знали друг друга.

Мальчик, который крутился вокруг них, мужчина, связанный с ними.

Сельский стражник наверняка знал об этом.

Реми Лебуэ все время проводил на улице, переходя от одних к другим, он знал распорядок дня каждого, конфликты, подозрительные истории.

Ги больше не мог действовать открыто, но Лебуэ ему поможет.

Он чувствовал в себе потребность поступать правильно.

И писатель продолжал наслаждаться сигарой перед пламенем камина, размышляя о сельском страже, когда в дверь постучали.

Ги выпрямился, насторожив чувства.

Было поздно для визита. На каминной полке часы показывали четверть первого.

Фаустина лежала, Хенкс, вероятно, скрылся в своих апартаментах, так что это не могло быть свиданием, даже запоздалым.

Ги поспешил в прихожую, пока стук не разбудил всех.

Лицо Лебуэ заглядывало внутрь через верхнюю часть двери.

— Я как раз о вас и думал, — начал Ги, открывая ему. — В чем дело?

Лебуэ был напряжен, лицо его исказила тревога.

— Еще одна ужасная новость, Ги, как будто этого было мало!

Ги вышел, прикрыв дверь, чтобы их разговор не донесся на верхние этажи по широкой лестнице в холле.

— Не кричите, — приказал он. — Расскажите, что случилось.

— Надо предупредить месье Хенкса, надо знать, что делать!

Ги взял его за плечи, чтобы заставить перестать нервничать.

— Говори, Реми! Что случилось?

— Это церковь. Крипту взломали.

Упоминание о крипте вызвало электрический разряд в груди Ги. Он помнил, что там было.

— Надо предупредить господина Хенкса!

— Не уверен, что это хорошая идея. Сначала расскажи мне, что там с криптой.

— Это молодой Луи Лорнан. Он ожил!