Эльсенер был телом.

С четко разделенными функциями.

Например, сердце — главный замок, где каждый день упорядочивалась жизнь.

Вспомогательные функции, органы, необходимые для выживания, воплощались в хлеву, сарае, старой мельнице, доме сторожа, где сосредоточивалось все, что служило для того, чтобы заставить биться сердце.

И была еще одна часть, построенная напротив замка: старинное здание с высокими и широкими окнами.

Дух Эльсенера.

Его библиотека.

Вход в нее вел через мрачный первый этаж, на котором находились лишь кладовые и сложная система дымоходов, обеспечивающих эффективное отопление, а затем по винтовой лестнице, выходящей в центр единственного огромного зала на втором этаже.

Деревянные полки, витрины и паркет постоянно сияли, будучи идеально натертыми воском. Тысячи книг, старинных и современных, заполняли стены на двух уровнях, соединенных узким балконом. Помимо очаровательного шарма столь эффектно представленных знаний, Ги каждый раз, приходя сюда, не переставал восхищаться запахом.

Ароматы кожи, чернил и воска.

С благословения Максимилиана Хенкса он устроил себе рабочее место на одном из столов — идеальный рай для зарождения его книги.

Он создавал свой роман в этой тишине, наполненной всем знанием мира, запись за записью, заполняя свои блокноты идеями для персонажей, для сюжета и структуры.

И, прежде всего, для того, что будет скрываться за криминальной историей.

Красная нить его мысли.

Сама причина, побуждавшая его писать столь дьявольски мрачную историю.

Все искусство заключалось в дозировке. Чтобы перипетии не заглушали подтекст, а подтекст не растворял первоначальные события.

Баланс детективного романа.

Именно этот ключевой момент беспокоил его больше всего. Нельзя было промахнуться.

С момента резни на ферме Ги не написал ни единой строчки.

Он был полностью поглощен этим делом.

Оно его ни в чем не касалось, и все же он чувствовал себя обремененным миссией.

Во имя своего творчества.

Истины.

Преступления.

И Зла.

Он почти мог очертить это понятие, определить его контуры, но это еще не было достаточно ясно, этого было недостаточно.

Нужно было продолжать. Более глубоко вникнуть в это.

Зло свирепствовало в Сен-Сире.

Зло витало над Эльсенером и окрестностями.

Воплощенное Зло. В человеке.

В порыве.

Было ли Зло только этим — порывом?

Нет, было что-то еще. Более сложное. Более обширное.

Порыв был лишь посланником Зла. Между его логовом и реальностью.

Порыв напоминал электричество Зла.

Это была его энергия.

Но не его источник. Не его определение.

Когда лестница заскрипела, Ги поднял голову от тетрадей.

Фаустина поднялась, держась за перила из оцинкованной стали, с подносом, накрытым салфеткой, в другой руке.

— Я испекла мадленки, они еще горячие.

Ги смотрел, как она входит в библиотеку, ее зеленое тафтяное платье, украшенное голубыми бантами, расправляется при движении, талия затянута, грудь скрыта целой армадой шнурков, а кружевная окантовка едва приоткрывает декольте. Ее черные как эбеновое дерево волосы развевались за спиной, искусно закрепленные заколками на затылке, за исключением нескольких длинных прядей, которые при каждом шаге танцевали на ее плечах.

Но ни синева ее шелковых нарядов, ни мраморный агат ее камеи не могли соперничать с интенсивностью ее сапфировых глаз.

Ги был очарован каждый раз, когда смотрел на нее.

Ему потребовались немалые усилия в последние недели, чтобы больше не теряться в этом взгляде. Чтобы не испытывать яростного желания обнять ее. Поцеловать. Изучить до изнеможения.

Нет, поправил он себя тут же, достаточно просто снова погрузиться в книгу. Сбежать от реальности.

Фаустина поставила поднос на стол перед ним и приподняла салфетку, под которой оказались четыре золотистых пирожного с ароматом масла и меда.

— Что бы я делал без тебя? — сказал он, взяв ее за руку.

— Ты был бы стариком, которому еще нет и тридцати, совсем иссохшим, умирающим от писательства, здесь, вдали от настоящих ощущений мира.

— Ты права. Ты — та цепь, которая связывает меня с реальным миром, Фаустина. Без тебя я в конце концов заблудился бы в небесах мысли.

Она засунула руку в платье и, не показав Ги ни единого кармана, вытащила письмо.

— У нас почта. Мартиаль Перотти.

Перотти.

Молодой инспектор, с которым они познакомились после убийства Милен. Любовник Милен. Который сопровождал их на протяжении всего расследования, чтобы отомстить за смерть своей возлюбленной.

Мартиаль Перотти с его неуверенностью, его нетактичностью, его неловкостью. Его трогательной человечностью, короче говоря.

После смерти «Хубриса» Перотти и Ги расстались.

Перотти вел все расследование в тайне, он вложил много лет труда, чтобы подняться по служебной лестнице, чтобы однажды стать кем-то в парижской полиции. Он не смог решиться пожертвовать всем. Он сбежал из недр Всемирной выставки.

Он бросил их.

Когда Ги снова связался с ним, несколько недель спустя, уже обосновавшись в Эльсенере, Перотти долго не отвечал. Его первое письмо было полно угрызений совести.

Установить контакт было трудно.

Ги упрекал младшего инспектора в трусости.

Милен отомщена, но это не он добился этого.

А смерть Губриса не вернула куртизанку.

Он закончил свое первое письмо фразой, которую Ги запомнил: - Сейчас я чувствую себя как Орфей, поднявшийся из Ада, потерявший свою Эвридику из-за того, что обернулся; я буду вечно расплачиваться за свое бегство; даже если в глубине души я знаю, что мою Эвридику мне бы никогда не вернули; я хотел бы хотя бы верить, что это возможно, верить, что я способен на это.

Ги прочитал в этом письме тяжесть вины и не стал настаивать. Он не хотел мучить этого человека, который ему помог, без которого ничего бы не было возможно. И он смирился с утратой их зарождающейся дружбы.

Но Перотти написал снова вскоре после этого.

Короткое письмо, чтобы сообщить новости. Его собирались повысить.

Ги и Фаустина ответили, и переписка, наконец, смогла продолжиться.

— А давай прочитаем его вместе, с твоими мадленками, в тени большого дуба? — предложил Ги. — Чтобы вдохнуть в легкие немного этой внешней реальности.

Фаустина провела рукой по волосам писателя, с нежным взглядом и гордой улыбкой.

Ги задрожал от удивления.

— Я не ожидал столького.

Солнце 15 августа пробивалось сквозь крону дуба, рассыпая на траве вокруг его толстых корней калейдоскоп теней и света.

Ги, сидя и прислонившись к стволу, а Фаустина — к нему, прочитал письмо вслух:

Мои дорогие товарищи,

Как же я скучаю по вам! Париж с каждым днем оживает благодаря толпам, обновляющимся из недели в неделю, высыпающимся из все более многочисленных поездов, чтобы посетить ТУ самую Великую выставку, о которой говорит весь мир.

По-моему, я никогда не видел столько людей на улицах!

Наконец открылись последние аттракционы, уже пора было! Метрополитен работает, он обслуживает Париж по осям север-северо-запад и юго-восток. Об этом уже много говорят! Ходят слухи, что на своем пути он пересекает кладбище, хотя мне кажется маловероятным, чтобы мертвые были похоронены так глубоко!

Я сам вернулся, чтобы посетить зарубежные павильоны, с легкой ноткой ностальгии в сердце.

- Если бы они знали, — не мог я не подумать. - Если бы они только знали, что здесь, под их ногами.

Воспоминания о наших опасных путешествиях часто преследуют меня. В основном ночью. В эту ночь, столь благоприятную для преступлений. Можно подумать, что луна имеет к этому какое-то отношение, одинокое светило нашего неба, возможно, она отражает человеку его собственное, столь же отчаянно одинокое состояние. Я не знаю.

Но я перебираю в голове старые вещи, которые нам нужно забыть, я порчу наши воссоединение через письма!

Надеюсь, что вы скоро сможете вернуться в Париж. Могу вас заверить, что дело похоронено, к всеобщему удовлетворению! Даже если бы вы снова встретили Пернетти и его толстого приятеля, я почти уверен, что эти два инспектора не стали бы к вам придираться: указания приходят сверху, и никто не хочет, чтобы Левиафан вновь вылез из земли, куда он исчез.

Признаюсь, я не возвращался в «Будуар де со, - мне там было бы не по себе без вас. Это был наш штаб, а теперь — всего лишь публичный дом, пробуждающий теперь смутные воспоминания. Поэтому у меня нет новостей о ваших бывших соседях.

В Париже все спокойно, будьте уверены, я слежу за этим, и пока не смогу обнять вас, желаю вам прекрасных часов созерцания на природе,

Берегите себя,

Ваш друг, Мартиаль Перотти.

Ги на мгновение оставил письмо раскрытым перед собой, прежде чем сложить его.

Упоминание о Перотти в этот жаркий конец дня вызвало у него странное чувство меланхолии и неловкости.

Дыхание Фаустины на его шее сразу же его успокоило.

— Думаю, я знаю, о чем ты думаешь, Ги.

— В таком случае ты знаешь меня лучше, чем я сам!

Она положила указательный палец на конверт.

— Ты помнишь наше соглашение, нашу святую Троицу. Признай, что ты думал о том, чтобы пригласить Перотти. О том, чтобы восстановить нашу команду.

Ги открыл рот, чтобы возмущенно все отрицать, но тут понял, что его неловкость сводилась именно к этому. Он скучал по тому апрельскому месяцу, когда они были втроем, сильные своими навыками, каждый обогащенный этим столь уместным сотрудничеством.

Он глубоко вздохнул.

— Да, мне это приходило в голову, — признался он, восхищаясь прозорливостью Фаустины.

— Ты не окажешь ему услугу, ты это знаешь. Мартиалу нужно переключиться на что-то другое. В любом случае, он занят в Париже. То, что происходит здесь, — это твоя одержимость, твой выбор — интересоваться этим. Не втягивай его в это.

Ги согласился.

— Ты права. А давай вместе напишем ответ, чтобы рассказать ему о жизни в деревне и о том, как ты помогаешь мне оставаться на связи с миром, чтобы я не затерялся в своих страницах?

Он взял мадленку и с аппетитом откусил кусочек.

— И ни слова об этой грязной истории, понятно?

Вкус пирожного с медовым ароматом наполнил его рот.

Ги снова кивнул с улыбкой.

Он оставит свои навязчивые идеи при себе.

Они не выплеснутся наружу.

Ни на Перотти, ни на Фаустину.

То, что он чувствовал к ней в этот момент, диктовало ему это.