Тень доктора Фолсома заполняла почти всю стену.

Его руки заполняли потолок, а огромная голова закрывала картины в гостиной.

Огонь в камине бросал двойное отражение высокого усатого блондина, раскрывая всю сущность скрывающейся в нем теневой твари.

И эта тварь была недовольна.

— Вы сошли с ума? — возмутился он. Эксгумировать тела Лубиелей? И почему бы вам, раз уж на то пошло, не выставить их трупы на всеобщее обозрение перед всей деревней? Это подло!

— Еще одна резня, вот что было бы подло, — ответил Хенкс, — еще одно преступление, которое мы могли бы предотвратить. Мой помощник считает, что Лубиель не погибли случайно, и я полагаю, что нам следует довериться его инстинкту.

К большому удивлению Ги, Максимилиан Хенкс сразу же поддержал и ободрил его, когда услышал его версию. Он готовился всю дорогу домой, чтобы убедить его, оттачивал свои аргументы, подбирал слова, но Хенкс сразу же согласился. - Вы знаете, что я не одобряю вашу одержимость, — сказал он, — но когда дело доходит до вашего аналитического ума, я доверяю вам слепо, мой друг. И то, что вы мне здесь изложили, вполне уместно. Я дам знать помощнику Болларту.

Хенкс не скрывал своего беспокойства по поводу «мономании» Ги, как он это называл, но когда дело доходило до того, чтобы лишить преступника возможности причинять вред, он был готов на все. В том числе, казалось, следовать самым экстремальным бредням своего гостя.

Фаустина же ничего не сказала.

Она внимательно выслушала рассказ Ги, а затем и Хенкса. Теперь она наблюдала за происходящим из глубины гостиной, держа вышивку на коленях.

Фолсом проворчал:

— И к чему это привело? Осквернить могилы этих несчастных, чтобы изучать разложившиеся ткани с помощью какой-то науки?

— Мой ассистент считает, что вы, возможно, что-то упустили в первый раз.

— Ваш ассистент более компетентен в этом вопросе, чем я? Что это за врач такой? (Он повернулся к Ги.) Потому что вы из столицы, вы считаете себя более компетентным? Лучше обученным?

— Доктор, — перебил его Хенкс, — я не позволю вам нападать на него, не здесь, под моей крышей.

Это была схватка двух баритонов: их голоса были одинаково низкими, а в их позах чувствовалось некое противостояние, достойное богов Олимпа.

Хенкс повернулся к Болларту, который, уютно устроившись в кресле у камина, с задумчивым взглядом наслаждался коньяком.

— Старшина? Что вы об этом думаете?

Жандарм с неохотой вышел из своих размышлений, поглаживая усы одной рукой.

— Вы уверены, что на их телах можно найти улику? А какую улику, во-первых?

Ги взял слово:

— Прежде всего, нам нужно получить подтверждение. Подтверждение того, что в ваших краях действует опасный убийца и что это не его первое преступление. Затем, возможно, он что-то спрятал на них или в них. Ему нравится самовыражаться. А его жертвы — это связующее звено между его извращенным разумом и нашим обществом. Ценная улика могла бы пролить свет на него.

— Разве доктор не заметил эту улику, когда осматривал их?

Фолсом протянул руку к жандарму.

— Конечно! — зарычал он.

— Доктор поспешил сделать вывод о несчастном случае и велел увезти тела, не углубляясь в дело, — вмешался Ги, глядя прямо в глаза высокому врачу. — Откопайте их, и вы увидите, что они не были изуродованы.

Болларт поднял брови.

— Честное слово... Сначала Лорнаны, потом Эжен Барси... Здесь действует какой-то сумасшедший, которого нужно быстро арестовать. Если вы считаете, что эти два Лубиюля могут помочь нам в этом, я не против.

Жандарм был в растерянности.

Резня на ферме тяжело давила на плечи этого скромного, не любившего приключений старшины, нанесла удар по его убеждениям — ему, который выполнял свою работу, цитируя Руссо, воображая себя нравственным наставником людей и видя в каждом правонарушении, в каждом преступлении заблуждение доброго человека, испорченного сложным обществом. Но кровавое исчезновение Барси потрясло его.

Он не понимал.

Он не понимал, что с ним произошло, кроме того, что это было ужасно.

И тем более не понимал, кто за всем этим стоял.

Какой человек мог так себя вести?

Боллар был потрясен в самой глубине души: в своих убеждениях о добром и великодушном человечестве.

— Ничего не узнаешь, раскапывая мертвецов! — воскликнул Фолсом с меньшей злостью и решимостью, чем прежде.

Он чувствовал, что проигрывает битву. Однако его неприязнь к Ги не ослабевала.

— Тогда решено, — хотел заключить Хенкс.

— Все равно нужно разрешение священника из Шеренса, — объявил Боллар. — Я не открою могилу на его кладбище без его согласия!

Фолсом вновь обрел немного энергии.

— Я был бы удивлен, если бы он согласился!

— Наоборот, — вмешался Ги, — он даст свое согласие.

— Вы с нами всего три месяца, а уже думаете, что знаете все лучше нас? — раздраженно спросил Фолсом.

— Моя специальность, доктор, — это темная сторона каждого человека. А у священника из Шеренса она общеизвестна, насколько я понял. Он не сможет нам в чем-то отказать. Все дело в том, как попросить. Максимилиан, когда мы можем приступить к делу?

— Как можно скорее.

— Уже завтра?

Хенкс поднял перед собой властный указательный палец:

— Время не ждет. У нас мало времени, не так ли? Так зачем же ждать? К тому же, есть вещи, которые лучше делать за спиной общества, пока люди спят. Осквернение мертвых — одна из таких. Я заведу машину, мы поедем к господину священнику. Господа, берите теплую одежду и фонари.

Флюгер на колокольне медленно вращался, издавая скрип.

Шерэнс спал.

Небольшие каменные домики с покрытыми мхом сланцевыми крышами. Только ветер время от времени свистел в переулках, ударяясь о ставни, словно песочный человек, следящий за сном деревни.

Кладбище примыкало к церкви — это был прямоугольник запущенной травы, на котором надгробия со временем накренились.

Реми Лебуэ, Ги и Фаустина держали по фонарю, а пом­ощник Болларт поставил свой на монументе павшим и сам сел на могилу.

Доктор Фолсом и Максимилиан Хенкс ждали в стороне, пока двое жандармов копали, вздыхая.

Отец Горон наблюдал за эксгумацией, прижимая Библию к своему выпуклому животу.

Убедить его не потребовалось много времени: несколько слов, шепнутых Хенксом на ухо, — и он размяк. В следующие секунды он дал свое согласие, явно больше из любви к своему ежедневному покою, чем из соображений этики.

Ги не пришлось упоминать о внебрачном сыне священника — Хенкс знал всю историю лучше него.

Каждый удар лопаты заставлял священника вздрагивать и искажал его лицо выражением страдания, словно сталь вонзалась в его плоть, а не в землю.

Лопаты следовали одна за другой, воздвигая сбоку холмик — дополнительный вал между деревней и кощунством, совершавшимся в ее самом сердце.

Августовские дни не были особенно жаркими, но ночи становились холодными. Прохладный, коварный ветер пронизывал пустошь, хлестал поля и проникал между домами, как только поднималась луна.

Фаустина вдруг задрожала и прижалась к Ги.

— Прости, что я подошла так близко, — прошептала она, — но я здесь только из-за тебя.

Стараясь ответить в том же доверительном тоне, Ги прикоснулся губами к ее уху:

— Мне кажется, я тебя не заставлял

— Мое присутствие тебя беспокоит? Ты предпочитаешь, чтобы я отошла?

Пряди волос коснулись губ Ги. Нет.

Он помолчал мгновение, подбирая слова как можно лучше.

— Признай, что ты испытываешь некоторое возбуждение от того, что находишься здесь, в этот момент?

— От того, что раскапываем трупы? Конечно же, нет! — возмутилась она. — Я пришла, чтобы присмотреть за тобой.

— Присмотреть за мной?

— Совершенно верно.

— Я уже не ребенок, Фаустина, мне не нужно, чтобы за мной присматривали.

— Вы еще хуже: безответственный взрослый. Стоит только замахнуться погремушкой преступления, как ты уже бежишь играть с ней.

— Ты жестока со мной.

Фаустина незаметно просунула руку под пиджак писателя и ущипнула его за бок.

— Ай! Что с тобой?

— Это я жестока с тобой? Мы здесь, чтобы примириться с самими собой, я делаю все, чтобы создать между нами искреннюю и обогащающую связь, а ты говоришь, что я жестока? В то время как ты проводишь время, запершись в библиотеке, работая над своей книгой — книгой, ни одной страницы которой я никогда не удостоилась чести прочитать — не обращая на меня ни малейшего внимания! В то время как я готовлю тебе еду, приношу чай! Выношу твои вонючие сигары, не говоря ни слова! Соглашаюсь играть в карты, когда ты вылезаешь из своей берлоги с потребностью «развлечься»! И что я получаю в ответ? Я жестокая? Не знаю, что меня удерживает от того, чтобы дать тебе пощечину!

На этот раз шепот усилился, и Боллар поднял голову в их сторону. Фаустина одарила его широкой, но натянутой улыбкой, от чего жандарм замер в восторге и вернулся к наблюдению, выглядя задумчивым.

— Прошу прощения, Фаустина.

Она не ответила. Ги знал, что она обиделась.

Никогда раньше она не выражала свои чувства так искренне. Он догадывался, что это было нечто большее, чем просто чувство несправедливости.

Покидая Париж, Ги отправился в это изгнание с облегчением от того, что рядом с ним была женщина, которую он восхищался не меньше, чем желал.

Он перестал обманывать себя. Фаустина была самой красивой женщиной, которую он когда-либо встречал, самой утонченной и самой чарующей.

Он много раз мечтал поцеловать ее, обладать ею.

Прожить с ней дни и ночи в изгнании.

Восстановить себя и вместе забыться.

Но очень скоро молодая женщина дистанцировалась. Она избегала физического контакта, если он не исходил от нее, проявляла внимание, но при этом оставалась маловосприимчивой к его очарованию. Ги был этим озадачен.

Постепенно он погрузился в работу, в свою книгу.

Не осознавая, что отдаляется от нее.

Что она постепенно ускользает из изменчивой реальности в более фиксированное интеллектуальное измерение, в которое он поместил ее, надежно укрыв в своем сознании.

Ги сделал из нее и их отношений нечто застывшее в хорошо написанной фразе, неизменное, отнесенное к ряду концепций в истории, которую рассказывал себе романист в нем.

Ги просунул руку между ними и прощупал ткань ее платья в поисках ее пальцев, которые он схватил и сжал.

Через несколько секунд она в свою очередь сжала его руку.

Удар лопаты по твердой поверхности резко вывел всех из оцепенения.

— По-моему, мы на месте, — вздохнул один из жандармов, покрытый землей.

Они освободили гробы от тонких корней, которые начали их обхватывать, и с помощью Ги и Лебуэ подняли два деревянных ящика, которые были сложены друг на друга.

Отец Горон перекрестился над ними и умолял Господа о прощении.

— Накануне Успения, — простонал он, — это кощунство!

— А теперь что? — спросил доктор Фолсом, обращаясь к Ги.

— Мы отнесем их в ваш кабинет, где вы сможете провести вскрытие, как положено. В первую очередь ищите синяки. Нужно убедиться, что тела не подвергались жестокому обращению. А в случае с Оноре Лубьелем сердечный приступ может, по сути, скрывать удушение.

— Для этого нужно было бы сжать очень сильно, я бы заметил борозды на шее или, по крайней мере, синюшное окрашивание.

— Не обязательно, могло хватить и локального, быстрого давления. Проверьте, не сломана ли подъязычная кость, это было бы весомым доказательством убийства.

Ищите также переломы гортани или трахеи. Положение тела могло ввести вас в заблуждение.

— Могу я узнать, каким врачом вы являетесь, раз обладаете столь мрачными знаниями?

— Я не врач. Я писатель в свободное от работы время. И я тщательно изучаю литературу.

Он достал из кармана пиджака небольшую кожаную книжку и бросил ее доктору Фолсому.

— Все подробности такого рода вы найдете на странице 551.

Фолсом поднял книгу к свету фонаря и прочитал заголовок вслух:

— «Краткое руководство по судебной медицине» А. Лакассана. И вы действительно думаете, что я что-то найду с помощью этого руководства?

— Тот, кто убил Лорнанов, проявил удивительное хладнокровие. Думаю, у него уже есть некоторый опыт. Не упускайте ничего. Методы Лакассана — это передовые достижения криминалистики. Если это убийство, то, следуя этому протоколу, вы должны его раскрыть. Позвольте, я хотел бы уточнить один конкретный момент. Любой элемент, даже самый незначительный, может оказаться для нас ценным. Одной зацепки может хватить, чтобы указать направление, а то и конкретного человека.

Ги перешагнул через один из двух гробов и открыл его, приложив к этому огромные усилия. Ошеломленные его смелостью, никто из присутствующих не подошел ему на помощь.

У отца Горона отвисла челюсть.

На свет появился старик тревожно бледного цвета, одетый в поношенный костюм. Его кожа обвисала на костях, словно его плоть сгорела изнутри, и тогда Ги заметил крошечные отверстия, усеивавшие труп. Он был не просто иссушен, он был обитаем. Постепенно пожираемый колонией насекомых.

— Ги, — остановил его Хенкс, — это не место для этого.

Писатель проигнорировал замечание и начал расстегивать рубашку Оноре Лубьеля.

— Ну что вы делаете? — возмутился священник.

Ги не ответил и обнажил пупок мертвого старика.

Он был нетронут.

И пуст.

Он повторил операцию на женщине, находившейся в таком же состоянии разложения, как и ее муж, но без большего успеха, и, разочарованный, выпрямился.

— Вскрытие покажет нам больше. По крайней мере, на это он надеялся.