Кошки дали сигнал.

Как только эти два назойливых гостя покинули переулок, кошки вновь захватили пространство, выскакивая с крыш, из-за стен, из щелей и даже из водосточной трубы.

Эмиль-Мари Дюкеналь отошел от засаленного окна с глубоким облегчением. Давление на груди ослабло.

Он был не против того, чтобы эти двое ушли.

Совсем не против.

Этот проныра-парижанин. У него был столичный акцент, в этом не было никаких сомнений.

Зачем Лебуэ привел его сюда? Что на него нашло? Он с ним поговорит. Как только представится возможность, он скажет ему пару слов.

В Сен-Сире нужно держаться вместе.

Чужакам здесь не место.

Дюкеналь взял бутылку вина и засомневался, наливать ли себе еще.

Злость испортила ему удовольствие.

Ярость заставляла вино крутиться в желудке.

Он поставил бутылку на полку, вставив пробку наполовину, и встал там, где парижанин простоял большую часть разговора.

Если он повернет голову — а эта свинья так и сделала, он это хорошо видел! — то сможет заглянуть в соседнюю комнату.

Конец стола. Две бочки. Кусок полки.

По правде говоря, ничего особенного.

Дюкеналь упрекнул себя за то, что не задернул занавеску, когда они вошли.

Он не предполагал, что они войдут.

Что они практически выломают дверь!

Ну, ущерба не было. Этот свинья-парижанин набросился на него, не суя носа в другие дела.

Дюкеналь был взвинчен.

Он успокоил себя, убедив себя, что, даже если бы он вошел в соседнюю комнату, он бы почти ничего не увидел.

Ничего, чего бы он уже не знал.

Эмиль-Мари подошел к грязной плитке.

Над столом с потолка свисали цепи, на концах которых висела изношенная кожаная лента. Пряжка ремня позволяла регулировать длину ремешков в соответствии с бедрами дам.

Это было, конечно, примитивно, но, по крайней мере, практично.

Принадлежности на полках лежали на полотенцах.

По крайней мере, его нельзя было упрекнуть в том, что он не прилагает усилий в плане гигиены!

Дюкеналь прошел вглубь комнаты и остановился перед столом, за которым он оперировал.

Деревянная люк закрывал пол.

Было глупо бояться этого парижанина.

Он бы никогда не зашел сюда.

Он бы никогда не осмелился спуститься.

С какого права он мог требовать, чтобы ему открыли?

Здесь был дом Эмиля-Мари Дюкеналя!

И никто не имел права ему что-либо приказывать.

Никто.

Эмиль-Мари провел рукой по лбу, чтобы вытереть пот, выступивший от волнения.

Ему не следовало так нервничать без причины, это было вредно, у него от этого учащалось сердцебиение.

Его святилище было надежно защищено.

Его коллекция тоже.

Его драгоценная коллекция.

От одной только мысли об этом Дюкеналь широко улыбнулся.

Ему очень хотелось спуститься и поговорить с ними.

Посмотреть на них в свете своего фонаря:

Увидеть, как они корчатся от боли под желтоватым светом.

Он любил свой погреб больше всего на свете.

Его слегка опьяняющий запах плесени, его прохладу.

И всех его обитателей.

Его милых гостей.

Дюкеналь взял себя в руки.

Он не мог.

Не днем. Таково было правило.

Никогда днем.

Только когда луна сторожила снаружи.

Тогда, испытывая разочарование, он направился к банке, стоящей на столике, и погрузил в нее свою руку с толстыми пальцами.

Он помял ее содержимое, которое зазвенело, наполнив комнату кристально чистой музыкой.

Это успокаивало его.

Звон стеклянных шариков.