Синяя шелковая лента зашипела, обхватывая черные волосы.

Фаустина посмотрела на себя в зеркало.

Ее зрачки сияли, как лазуриты посреди мозаики пастельных тонов.

Ее слегка накрашенные щеки напоминали лепестки розы.

Ее губы приоткрылись, и линия помады подчеркнула их контур.

Фаустина была полна контрастов.

Она была красива, и она всегда это осознавала.

Но как долго это продлится?

То, что дает природа, она рано или поздно забирает обратно.

Всему свое время.

У самой красоты есть своё время, своя продолжительность существования.

Фаустине скоро исполнится тридцать лет. Какой же она была женщиной, какова была её жизнь, какое у неё будущее?

Жизнь молодой девушки из хорошей семьи, бежавшей от аристократии из-за чувства вины за то, что она спровоцировала самоубийство будущего мужа, которого она не хотела?

С тех пор каждый день она заставляла себя за это расплачиваться.

Каждую ночь, при каждом занятии любовью.

У римлян было выражение для людей в ее положении: - От Капитолия до Тарпейской скалы рукой подать.

Для Фаустины это превратилось в: - Жизнь в замке никогда не бывает далеко от грязи.

Фаустина сухо рассмеялась.

По крайней мере, она не станет писательницей — у нее нет таланта придумывать такие фразы! Ги может спать спокойно, с ее стороны у него не будет конкуренции...

При мысли о писателе в груди молодой женщины сжался узел.

Она чувствовала себя разочарованной из-за него.

Разочарована тем, что не может ему помочь. В нем было столько жизни, но он отвергал ее, он задавливал ее, придавливал на самое дно своего существа.

И он систематически отвергал руку, которую она ему протягивала.

Во имя чего? Во имя его произведений?

Возможно ли, чтобы произведение превосходило личность человека? До такой степени, чтобы поработить его, заставить отрицать свою человечность, чтобы он стал лишь проводником, инструментом для распространения идеи?

Так ли рождались великие учения?

Идеи как самостоятельная энергия, способная подчинять людей, чтобы управлять ими, заставлять их воплощать и распространять эти идеи?

Идеи, философский материал, мысль как нечто внешнее, движущее людьми словно марионетками — разве это не безумие?

Фаустина видела, насколько Ги отрицал собственное существование.

Разве не так было со всеми великими мыслителями?

На мгновение Фаустина обрела уверенность, что человечество — лишь плод эксперимента, направленного на материализацию некой более абстрактной сущности: жизни, мысли, эфира космоса.

Бог?

Было ли это тем самым Богом? Абстрактной мыслью, нуждающейся в формах жизни, чтобы подчинить их себе и воплотиться в них?

Фаустина чувствовала, как ее уносит к странным концепциям.

Но они внезапно ускользнули от нее. Как рыба, едва вытащенная из воды, слизистая и сопротивляющаяся, стремящаяся вернуться обратно, они проскользнули сквозь сетку ее анализа и снова растворились в океане возможностей.

Чистая мысль не хотела попадать в ее сети.

Похоже, она не была хорошим проводником.

Фаустина надела тонкий серебряный браслет — подарок одного из поклонников — и спустилась в тишину особняка.

В это время не было никаких сомнений, что за завтраком она будет одна, не считая персонала Хенкса.

Однако, войдя в столовую, она с удивлением обнаружила там чашку дымящегося чая, тост с абрикосовым джемом — ее любимым — и что-то длинное, спрятанное под вышитой салфеткой.

Ги вошел из кухни, неся в одной руке банку меда, а в другой — тарелку с нарезанным хлебом.

— А, мне показалось, что я слышал, как ты готовилась, — сказал он. — Я заварил тебе чай с бергамотом, как ты любишь, и приготовил все, что ты ешь. Вот, садись. Скоро будут горячие маленькие мадленки.

Фаустина подчинилась, удивленная и в то же время польщенная таким вниманием. Она сразу же сдержала свою радость: она знала Ги, он был способен на все, и разочарование могло оказаться столь же сильным, как и удовольствие, если она слишком быстро увлечется.

Что он и подтвердил сразу же:

— Я знаю, что обещал завязать с этим делом, но сегодня ночью я кое-что понял и должен поделиться этим, возможно, это важно. Фаустина, прошу тебя проявить немного терпения, это, возможно, поможет спасти жизни.

Фаустина промолчала. Она пристально смотрела на него, ожидая, что будет дальше.

Ги потянул за салфетку и показал три предмета.

Кусок хлеба с откушенным кусочком, носовой платок с дырками и крошечное зеркальце. При ближайшем рассмотрении на поверхности зеркала острием было вырезано сердце, перечеркнутое крестом.

— Я не нашел того, что искал для платка, — объяснил Ги, — нужно представить, что это дырки от моли. Изучая их, о чем ты думаешь?

— О том, что ты одержимый, Ги. Серьезно больной человек.

Он не показал, что его задело это оскорбление, и покачал головой, указывая на три предмета.

— Это сообщение. Ты должна его прочитать. Дам тебе подсказку: его написал мальчик, запертый в своей комнате, не имея ничего, чем можно было бы писать. Мальчик, который много читал, изобретательный. Интеллектуал.

Фаустина вздохнула с раздражением.

— Ги, я не хочу играть.

Ответ был резким, сухим и агрессивным:

— Я тоже! Четыре человека погибли. Я видел их страдания, я ходил среди них, я знаю, на что способен тот, кто находится на свободе! Да и это уже второй раз, когда мой путь пересекается с человеком такого сорта! Я не могу это пропустить!

— Как будто это удача!

— Это исключительная судьба! Ты не понимаешь? Следователи, которые сталкивались с Уайтчепельским потрошителем, никогда не имели возможности работать над новым делом такого рода, применить свой первый опыт. А мне эта возможность дана здесь и сейчас! То, что я делаю, может пригодиться; открыть новые направления расследования! Это уникальный момент.

— Но почему ты чувствуешь себя причастным к этой миссии, Ги? Почему? Это не тебе его выслеживать!

— Потому что это преступление говорит со мной. Эти слова застыли в напряжении, лица замерли. Только часы в холле продолжали, невозмутимые, отсчитывать свое громкое тиканье.

Ги продолжил, уже более спокойным тоном, в котором сдерживалась неотложность:

— Все мое сознание уже несколько месяцев обращено к темной стороне человеческой натуры. Я исследую ее, составляю карту, изучаю. Убийства Хубриса и отца Камиля стали для меня откровением. У меня есть способность спускаться в бездну и подниматься оттуда невредимым, это позволяет мне следовать за теми, кто заблудился там. Полицейские из Маньи не способны на это, Фаустина. А тот, кто убил на ферме Лорнанов, бродит по этой бездне. Он даже живет там, это было записано повсюду в его преступлениях. Он больше не такой, как мы, внешне, возможно, еще, но на поверхности нашего мира осталась лишь его оболочка, а остальное — его личность — блуждает на самом дне, в холодной тьме.

— Опиши мне эту бездну.

— У всех нас есть теневая сторона, у всех. Она более или менее развита, более или менее осознана. Обычно человек формируется в свете, опираясь на эту теневую сторону, чтобы понять, что хорошо, а что плохо, он держится от нее подальше, как от границы, которую нельзя переступать. Но у некоторых людей в том возрасте, когда эта граница формируется — через социальные отношения, через привязанность, через ориентиры, которые устанавливает для нас общество, — граница оказывается плохо очерченной, или, что еще хуже: человек оказывается на неправильной стороне, в той теневой части! Именно это иногда происходит, когда ребенка бьют родители: он отождествляет насилие с любовью, оба понятия сливаются воедино, с последствиями, которые можно себе представить для будущего. К счастью, большинство таких людей со временем умудряются выбраться из тени, вернуться к свету, обремененные грузом прошлого, но они находят равновесие.

Фаустина кивнула, не теряя своего раздраженного вида.

— Хорошо, я понимаю, это то, что ты объяснял нам прошлой весной, чтобы понять Хубриса.

— Резня в семье Лорнанов — не дело рук «простого преступника, - это не было ни жаждой наживы, ни местью, ни даже нападением, которое плохо закончилось, это было гораздо больше!

Это человек, полностью заблудившийся в своей собственной бездне, у нее нет того же эмоционального языка, что у нас, у нее больше нет никакой эмпатии.

Его ценности — это ценности тьмы, те, что позволили ему выжить, и он верит только в эти ценности, которые для нас весьма странны и неприемлемы. Он сформировался именно так, и его источники удовольствия, движущие силы, заставляющие его жить каждый день, отличаются от наших. Лишенный нормального взаимодействия с другими, этот человек был вынужден выстроить целую фантазийную картину отношений с обществом. Благодаря повторению внутренних механизмов, которые помогали ему формироваться вдали от других — по крайней мере, эмоционально — и из-за того, что он чувствовал себя исключенным из мира, отвергнутым из-за своей инаковости, этот человек питал чувство ненависти к «нормальным» людям. И чем больше она взрослела, тем больше чувствовала себя иной, тем больше это ее изолировало, тем больше ей приходилось компенсировать это личными фантазиями, тем сильнее нарастала фрустрация, тем сильнее ее охватывал гнев. В результате получился человек, который ненавидит других, общество, который питал свои собственные фантазии, который не чувствует себя частью этого мира и не считает себя обязанным следовать его нормам и законам.

Фаустина смотрела на Ги, не в силах скрыть собственное беспокойство.

— Откуда у вас такое понимание, Ги? Как ты так легко находишь слова, ставишь точный диагноз по поводу такого поведения?

Ги, все еще увлеченный своим волнением, ответил с той же страстью:

— Потому что именно так я и пишу! Я создаю историю, вселенную, персонажей именно таким образом! Я ухожу из мира, фантазирую, изолируюсь, и это отличие — общество заставляет меня его ощущать, оно отбрасывает мне вещи, которые я использую для написания! Но в моем случае это эпизодично, я использую это по своему усмотрению. Но наступил момент, когда я захотел писать о преступлении. О человеческой душе и ее мраке. И вместо того, чтобы описывать это поверхностно, как сделал бы любой наблюдатель, я захотел исследовать ее. Я погрузился в нее. Я бродил по своему разуму, пока не нашел дверь в свою теневую сторону. Затем я открыл ее и посмотрел, что оттуда выйдет. И поскольку этого было недостаточно, я вошел. Именно дело «Хубрис» позволило мне по-настоящему осознать свою теневую сторону, свою тьму. Именно благодаря ему я смог созерцать свою бездну.

Фаустина сдержала вздох. Ги пугал ее. Из-за того зла, которое он причинял себе.

— И к чему это тебе? — спросила она, встревоженная.

— Зло — это концепция, которая всегда держала общество в своих тисках. Является ли Зло человеческим или оно выходит за пределы того, чем мы являемся? Из чего оно состоит? Я знаю, что близок к тому, чтобы определить его. Я совсем близко.

— И ты думаешь, что, копаясь в мыслях такого убийцы, как тот, что только что нанес удар, ты этого добьешься? Ты блестящий, Ги, в этом у меня никогда не было ни малейшего сомнения.

Но ты теряешься в своем гении. И это меня пугает.

Ги сжал кулаки и стиснул губы, явно опечаленный.

— Доверься мне, — сказал он после долгого молчания.

Фаустина продолжала наблюдать за ним, не произнося ни слова.

Затем, устав, она медленно кивнула, сдерживая грусть, подступавшую к горлу.

Ги был таким. Она не могла бороться с его натурой. Либо она отвергала его, либо шла с ним, но изменить его она не могла.

— Ты хотел мне что-то показать, — перехватила она, указывая на три предмета на столе, напротив своей чашки чая.

Ги еще мгновение изучал ее, не зная точно, искренна ли она, иронизирует или смирилась.

— Если бы нужно было прочитать в этом какое-то послание, что бы ты прочитала? — наконец спросил он. Это подросток, напоминаю тебе. Интеллектуальное послание. Немного причудливое. Но на самом деле ошеломляюще простое.

Фаустина отбросила свои чувства и втянулась в игру.

— Хлеб может символизировать мать, потому что он круглый, он дает жизнь, — предложила она.

— Гораздо проще. Без символики, только то, что ты видишь.

— Кусок съеденного хлеба.

— Откушенный.

— Да, если хочешь, это одно и то же.

— А дальше, платок?

— С дыркой?

— Не просто так!

— От износа.

— Нет, от моли! Он выбрал его не случайно. И, наконец, зеркало.

— Перечеркнутое сердце, полагаю, имеет значение?

— В этом и заключается весь смысл предмета, само зеркало не имеет значения, он использовал его, потому что у него не было чем писать. Я даже думаю, что если бы осколок зеркала был чуть-чуть больше, он написал бы свое сообщение прямо на нем, избавив себя таким образом от этой загадки.

— Перечеркнутое сердце..., — повторила Фаустина. Противоположность любви? Отсутствие сострадания: безразличие?

— Думаю, в сознании подростка-читателя противоположность любви — это нечто худшее, чем безразличие.

— Гнев?

— Ненависть.

— И что же?

Ги положил указательный палец на каждый из трех предметов, поочередно повторяя для каждого из них то, что они вывели:

— «Крок» для хлеба. - Мит» для носового платка. - Ненависть» для зеркала.

— Крок-митайн, — подытожила Фаустина. — И чем это полезно или даже интересно? Этот ребенок испугался, очень испугался. Вот и все.

— Нет, Крокмитен — это типичный детский злодей, персонаж, которого знают все, это монстр из кошмаров, ночное существо, тот, кто терроризирует людей, тот, кем прибегают, когда уже не понимают реальность.

— Хорошее определение. Но не очень полезное.

— Я, напротив, думаю, что оно говорит о многом. Почему Луи, оказавшись запертым в своей комнате, пока его родителей убивали, нашел время, чтобы оставить нам сообщение?

— Потому что он испугался.

— Испуганный ребенок сжимается в комок, он не пытается оставить после себя сообщение! А вот ребенок, который знает, что умрет, — возможно. Он боялся, но то, что он увидел в коридоре, то, что заставило его запереть дверь, дало ему понять, что он должен оставить сообщение тем, кто найдет его позже. Вероятно, он боялся, но прежде всего он был обречен. Что бы он ни увидел в том коридоре, он сразу понял, что нет смысла надеяться на выживание. Он сразу понял, что все кончено. Он увидел Бугимена.

Фаустина презрительно рассмеялась.

— Мы с тобой — два здравомыслящих взрослых, знающие, что такого существа не существует, так что же он на самом деле увидел?

— Кого-то, кто напомнил ему Буги-мэна. Кого-то, кто носил маску. И после того, что я там видел, я задаюсь вопросом, не была ли это маска из человеческой кожи. Ужасающее лицо для этого мальчика посреди ночи.

— Я все еще не понимаю, к чему это нас ведет, кроме как к мрачной реконструкции событий?

— Зачем носят маски?

— Чтобы защититься, чтобы напугать, чтобы облечься в другую кожу...

— И чтобы тебя не узнали!

— Какой в этом смысл, когда ты собираешься убить всех обитателей дома?

— Возможно, он не был уверен, что ему это удастся. В конце концов, сначала он изнасиловал девушку утром, потом отпустил ее, а уже потом пришел и убил всех. Это не очень логично, похоже на поведение человека, который колеблется, не зная, как поступить.

Фаустина скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула.

— Ты хочешь сказать, что это кто-то из деревни устроил все это?

— А иначе зачем бы ему скрывать лицо? Человек, которого Лорнаны могли бы узнать. Он знал их, у бродяги было бы мало шансов наткнуться на них случайно, они жили в двух километрах от деревни, в конце тропы, ведущей в никуда. Это обязательно был кто-то из местных. Он, наверное, уже давно приглядывался к маленькой Люсиль.

— Мне не нравится, когда ты так говоришь, в твоих глазах горит огонь, который меня пугает.

Ги продолжил, не обращая внимания на замечание Фаустины:

— Это она заставила его выбрать их. Поэтому он сначала похитил ее. Он издевался над ней весь день, пока она не впала в кататонию.

— Раскаяние заставило его отпустить её?

— Нет, не думаю. Иначе он бы сбежал. Он предпочёл рискнуть быть обнаруженным вместе с ней, чтобы бросить её подальше и сохранить

в тайне своё укрытие. Он хотел остаться на месте. Он хотел продолжать шпионить за семьей.

Ги размышлял вслух. Он кивнул.

— Девушка привлекла его первой, но ему нравилась вся семья. Сначала он не смог напасть на всех. Он начал с Люсиль. Потом он отпустил ее, чтобы отвлечь внимание, чтобы охота прекратилась и в районе воцарилось спокойствие. И он не хотел ждать. Это была его цель с самого начала. Вся семья.

Фаустина с тревогой следила за выражением лица Ги.

Он становился пугающим, когда так увлекался своими мрачными догадками.

— Одинокий человек, любящий пугать, легко впадающий в ярость, посреди деревни с тремястами жителями — его, наверное, несложно вычислить, не так ли?

Фаустина не ответила.

На данный момент человек, который ее пугал, стоял прямо перед ней.