Лесли собрал своих людей и повел их вверх по крутой тропе в извилистой лощине, на которую указал Хосе. Вскоре он выбрался на небольшой участок более ровной земли и увидел жилище Ансьяно. Это была маленькая глинобитная хижина, прижавшаяся к крутому склону холма. Слева от хижины находилась ниша со статуей Святого Антония в полный рост, а прямо перед образом располагалась описанная проводником купальня, которую питал бивший из скалы родник. Из помятой и ржавой печной трубы, торчавшей из стены хижины, вился дымок; его уносило вниз по лощине, и именно он ранее привлек внимание Лесли к этому месту.

Справа от ограды стоял длинный низкий, сколоченный из широких, грубых, некрашеных досок навес, открытый с одной стороны. Он, по всей видимости, предназначался для размещения как паломников, так и их лошадей, поскольку вдоль задней стены через частые промежутки были закреплены кольца.

Люди привязали лошадей и занялись распаковкой вьюков, приготовлением завтрака и установкой палаток, в то время как Лесли и Хосе направились к хижине отшельника. Было очевидно – он услышал, что они прибыли, так как из дверного проема показалась согбенная фигура, облаченная в оборванную, побуревшую от времени рясу; опираясь на посох, старик заковылял им навстречу. Когда он приблизился, Лесли разглядел изрезанное морщинами, исхудалое лицо, обрамлённое всклокоченной седой бородой.

Отшельник остановился перед ними и оперся на посох.

– Благослови вас Господь, дети мои, – прошамкал он с тем характерным шепелявым выговором, который неизменно указывает на нехватку или полное отсутствие зубов. – Полагаю, вы пришли от моего друга, сеньора Эрнандеса. И вы миновали демонов невредимыми. Deo gratias[24].

– Пока что невредимыми, Тио Луис, – ответил Хосе. – Это сеньор Лесли, великий Борец с дьяволом, который прибыл, чтобы избавить нас от наводнивших эти места демонов.

– Bueno! Мы нуждаемся в нём, и наши молитвы о его безопасности и успехе будут сопровождать его в этом опасном деле. Но входите и разделите со мной завтрак, если вас устроит моя скромная пища.

Они последовали за престарелым отшельником к двери хижины, где он вежливо посторонился, приглашая их войти.

– Все, что вы видите – ваше, дети мои, – произнес он, следуя за ними в маленькую переднюю комнату. – Простите меня, я пойду на кухню – проверю, как там завтрак.

Старик проковылял через занавешенный дверной проем в заднюю комнату, и вскоре Лесли услышал его возню, сопровождаемую стуком кастрюль и глиняной посуды.

Хосе снял с плеча карабин, поставил его в угол и тяжело опустился на один из стульев, находившийся возле голого стола, стоявшего посреди комнаты.

– Ух, ну и устал же я, – проворчал он. – Тяжелая выдалась ночка, сеньор.

Лесли вежливо согласился с ним, пристроил свой карабин и сел на стул с другой стороны стола. Ожидая хлопочущего отшельника, он осмотрел комнату. Обстановка была достаточно скудной, она отражала вкусы непритязательного брата-мирянина: низкая койка, прикрытая засаленным одеялом, четыре грубых стула и стол, за которым они сидели, – его непокрытая столешница была покрыта пятнами от еды и напитков. Под единственным окном стоял маленький, топорно сработанный пюпитр с лежащей на нем книгой, судя по всему, миссалом[25]. И пюпитр, и книга были покрыты густым слоем пыли – явное свидетельство того, что ими почти, а то и вовсе не пользовались со дня кончины отца Сальвадора. Оштукатуренные стены потрескались, потемнели от грязи и были затянуты паутиной.

Вскоре Ансьяно вышел из-за занавески. Вновь извинившись за скудость угощения, он поставил перед ними отварной рис, огромный кусок медовых сот и горячий шоколад.

Посоветовавшись с Хосе и отшельником, Лесли решил выставить на утро по два часовых с каждого конца перевала, дать остальным людям отдохнуть, а самому заняться разведкой. Смену часовых назначили на полдень.

Соответственно, после завтрака он отправился в путь, решив тщательно обследовать место трагедии, разыгравшейся прошлой ночью, в надежде, что утренний свет поможет обнаружить какую-нибудь улику, ускользнувшую от его взгляда при осмотре с фонариком.

Добравшись до того места, где безрассудному всаднику отрубили голову, он спешился и осмотрел каждый квадратный фут земли вокруг. Дорога в этом месте была шириной менее десяти футов. С одной стороны скала поднималась почти отвесно на высоту почти двадцати пяти футов и казалась неприступной. С другой – каменистая почва круто спускалась к воде. Примерно в тридцати футах от того места, где начинались кровавые пятна, на скалистом берегу приютилась кучка низкорослых ив. Лесли заглянул в заросли, желая проверить, не использовались ли они для засады, и вдруг издал удивленный возглас, заметив застрявший среди веток окровавленный предмет. Он вытащил его и мгновенно узнал внешний край широкополого сомбреро. Казалось, он был вырезан из шляпы очень острым инструментом, причём линия реза была не в форме круга или овала, а скорее в виде неправильного шестиугольника; ни одна из его сторон не была равна другой, но все линии при этом оставались прямыми или почти прямыми. Он заметил также, что в местах соединения двух прямых срезов материал был смят. Осмотр кустов показал, что они не использовались человеком как укрытие.

Озадаченный Лесли повесил покрытую запекшейся кровью находку на луку седла, сел на лошадь и направился обратно в лагерь.

Его люди, за исключением одного, оставленного Хосе в карауле, спали в палатках с поднятыми для вентиляции стенками. Караульный принял коня и с любопытством уставился на окровавленные поля сомбреро, снятые Лесли с луки седла.

Командир направился к хижине отшельника, намереваясь показать находку старику, но внезапно раздавшийся за спиной топот копыт заставил его остановиться.

Обернувшись, он увидел вынырнувшего из лощины всадника – это был один из его людей. Парень соскочил на землю и подбежал к нему; на его загорелом лице читались дикий страх. Степень его потрясения была столь велика, что губы лишь судорожно подергивались, не способные издать ни звука.

– Ну, что там такое? – резко спросил Лесли. – Язык проглотил?

Человек перекрестился и пробормотал что-то себе под нос.

– Maria Madre[26], спаси нас! – выдохнул он. – Мы все обречены.

– Да почему? Говори толком.

– Демоны! Теперь они убивают средь бела дня!

– Где? Кого?

– Мы стояли в карауле у северного входа на перевал, Мигель и я. Они обезглавили Мигеля!

– Как они выглядели?

– Я не видел их, сеньор.

– Что? Твоего товарища убили прямо у тебя на глазах, а ты не видел убийц?

– Не совсем на глазах, сеньор. Я… то есть…

– Ты, полагаю, спал на посту.

Парень опустил голову.

– Мы с Мигелем ужасно вымотались за ночь. Вокруг царила такая тишина, что мы решили – беды не будет, если приляжем ненадолго по очереди. Два часа я караулил, пока Мигель спал. Потом пришел его черед, но стоило мне закрыть глаза, как раздался его захлебывающийся хрип. Я схватил карабин и в тот же миг вскочил на ноги. И тут прямо на моих глазах обезглавленное тело товарища повалилось из седла, а над самой моей головой раздался шум крыльев! Я тут же вскинул глаза к небу, но там никого не было!

– Этот свист крыльев. Он был громким, как рев аэроплана?

– Нет, сеньор. Он был гораздо тише, словно шелест крыльев большой птицы.

– Что случилось, дети мои?

Резко обернувшись, Лесли увидел стоявшего позади Ансьяно. Он подошел совершенно незаметно.