Пять дней. Ровно столько я просто просидел в Зелёной Крепости, пока мастер Вэй Дун, наконец-то, появился в библиотеке. Я уже начал подозревать, что это никогда не произойдёт. Никаких положительных чувств от подобного ожидания у меня к почтенному мастеру, естественно, не появились. Даже с учетом повсеместного презрения бессмертных к такому ресурсу как время.

Занятно, но Вэй Дун тоже не сказать, что обрадовался моему появлению.

— Ученик Школы Стремительного Ястреба? — повторил он за мной, как только я закончил представляться. — Иногда мне кажется, что ваш наставник за что-то мстит храму, посылая таких как ты в паломничество. Хорошо хоть в этот раз обошлось без даров.

Только стараниями Прекрасной Наставницы, я смог удержать лицо. Забыл, просто забыл про этот проклятый ларь, с которым мотался в начале своего паломничества. Я вдохнул, медленно и аккуратно, чтобы не показать Вэй Дуну, что мне нужно некоторое усилие, чтобы взять свои чувства под контроль.

— Школьный Старейшина все же хотел передать вам подарок, но я пока не знаю кому его передать, поэтому пока не поднимал этот вопрос с послушниками храма, с которыми говорил до сих пор.

Вэй Дун поморщился так, будто я предложил ему не подарок, а узел с ядовитыми змеями.

— «Не знаю, кому передать», — снова повторил он, смакуя каждое слово. Странная у него манера общаться. — Разумно. Но лучше бы ты его потерял где-нибудь.

— Это было бы непочтительно, — я не стал уточнять, непочтительно по отношению к кому, к храму или к наставнику.

— Конечно, — впервые за наш разговор Вэй Дун улыбнулся. — Но я иметь с этим дела не желаю. Как освободится настоятель храма отнесешь дары ему.

— Как скажите, почтенный, — мне оставалось только поклониться. — Но что насчет поручения Школьного Старейшины? Мне сказали, что именно вы можете помочь мне с обретением Мудрости.

— Не совсем. Мудрость, Испытание и Покой, это старая традиция, что пришла к нам с запада, откуда пришло множество мудрецов в Долину Рек. Сегодня мы понимаем эту традицию по именам трех мудрецов запада. Вэньшу — мудрость. Гуаньинь — сострадание и защита, которые ты зовешь Испытанием. Амитабха — Чистая Земля, полная покоя и истины.

Вэй Дун произнёс последнее слово так, будто ставил точку в давно знакомой молитве, и замолчал. Тишина библиотеки вдруг стала слишком отчётливой. Мы постояли молча некоторое время, ожидая непонятно чего. Вернее я ждал продолжения, но он не спешил, и тоже чего-то ждал.

— Я слышал про почтенного Вэньшу, что за свою доблесть вознесся на небеса, — так как пауза затянулась, то мне пришлось взять слово. Просто чтобы прекратить это странное молчание. — Но не знал, что он тоже пришел к нам с запада.

— Его история полна белых пятен, даже не смотря на бессмертных, некоторые из которых утверждают о личной знакомстве со стражем закона Небес, — взгляд Вэй Дуна слегка изменился, как будто стал теплее. — Его связь с западом обычно объясняют тем, что во многих трактатах и скульптурах он изображён с западным мудрецом Самантабхадра, который обучал многих великих мудрецов, как в Долине рек, так и в землях далеко на западе и даже на севере.

— Спасибо за наставление, почтенный, — я ещё раз поклонился, надеясь, что на этом непонятные паузы закончатся.

— Не благодари раньше времени, — Вэй Дун сложил руки в широких рукавах и медленно двинулся вдоль стеллажей. Я последовал за ним, не зная, приглашение это или попытка от меня отделаться. — Мудрость Вэньшу не дается через чтение свитков или выслушивание наставлений. Иначе каждый книжный червь уже давно бы вознёсся на Небеса.

Он остановился у узкого окна, через которое пробивался тусклый утренний свет.

— Традиция требует мудрости в действии, а не банального умения сидеть и напускать на себя умный вид.

— Тогда что же требуется от меня? — спросил я прямо, решив больше не играть в эти игры с многозначительным молчанием.

Вэй Дун чуть склонил голову, и в уголках его глаз мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Хороший вопрос. Плохой ученик ждёт, пока его поведут за руку. Хороший — спрашивает дорогу. — Он отвернулся от окна и указал куда-то в глубину библиотеки, где ряды стеллажей терялись в полумраке. — В дальнем крыле есть архив, который не разбирали уже три поколения. Свитки перепутаны, таблички расколоты, некоторые тексты повреждены сыростью или мышами.

Я почувствовал, как внутри шевельнулось разочарование. Разбирать пыльный архив — это и есть путь к Мудрости?

— Вижу сомнение на твоём лице, — Вэй Дун усмехнулся, но без насмешки. — Думаешь, старик решил заполучить бесплатного работника?

Я уже открыл рот, чтобы заявить, что ни в коем случае не думаю подобным образом, как задумался. У нас тут, как бы, разговор про мудрость и что она дана не всем.

Разумно предположить, что банальный ответ младшего старшему тут будет не совсем к месту. Особенно с учетом откровенной провокации, с поручением нудной работы и с указанием, что это сделано специально.

Вот только нельзя отбрасывать вариант с тем, что меня специально провоцируют на непочтительность. Все же закрыв рот, я задумался по-настоящему.

Вэй Дун терпеливо ждал, сложив руки в рукавах. На этот раз его молчание не раздражало, скорее уж я нуждался в этом молчании, чтобы подумать.

— Думаю храм не испытывает недостатка в послушниках, которым можно было поручить подобную работу. И тратите вы на них явно меньше, чем на паломников, — в своём ответе я старался говорить как можно более разумно и развернуто. При этом главное при многословии не создать впечатления глупого болтуна, что лишь пытается казаться умным.

Вэй Дун не изменился в лице, но я заметил, как он чуть повел плечом.

— Продолжай.

— Вы сказали, что мудрость — в действии. Разбирать архив — это действие. Но какое именно действие делает его путём к мудрости, а не просто уборкой — этого я пока не понимаю.

— И что ты собираешься с этим непониманием делать?

Я помедлил. Прекрасная Наставница когда-то говорила, что признание своего незнания — первый шаг к знанию. Тогда это казалось красивой фразой. Сейчас — чем-то более практичным.

— Начну работу. Буду внимателен. Если в процессе не пойму сам — спрошу снова.

На это Вэй Дун кивнул, впервые выразив явное одобрение.

— Неплохо для ученика школы, которая славится скорее быстрыми кулаками, чем быстрым умом.

Это была очередная насмешка в отношении Школы, но как и в прошлый раз я пропустил это мимо ушей. Ругаться с представителями известного храма просто глупо. И, думается мне, удивляться, что на земле Кланов не очень уважают отколовшихся мастеров из Свободных Школ, тоже не стоит.

— Идём, — Вэй Дун двинулся в глубину библиотеки, не оборачиваясь. — Покажу тебе помещение, в котором ты и будешь постигать мудрость.

Мы шли мимо стеллажей, и я невольно отмечал, как меняется их содержимое. Ближе ко входу — аккуратные ряды свитков с яркими печатями, таблички в шёлковых футлярах, даже несколько книг, привезенных торговцами из далеких земель. Дальше — всё скромнее, футляры потёртые, пыли больше. А потом стеллажи и вовсе сменились простыми деревянными полками, на которых свитки лежали как попало.

Вэй Дун остановился перед тяжёлой дверью, потемневшей от времени.

— Здесь.

Он толкнул дверь, и та отворилась с протяжным скрипом. Из проёма пахнуло затхлостью, старой бумагой и чем-то ещё, то ли плесенью, то ли просто забвением.

Архив оказался не комнатой, а целым залом. Тусклый свет падал из узких окон под самым потолком, выхватывая из полумрака хаотичные горы свитков, сломанные полки, перевёрнутые ящики. В углу я заметил обрушившийся стеллаж, не выдержавший тяжести собственных лет.

— Вы каждый раз устраиваете такой беспорядок для тех, кто просит мудрости? — не могу удержаться от небольшой капли яда в своём вопросе.

— Это для наведения и поддержания порядка нужны усилия. Хаос же появляется сам собой, — Вэй Дун, оглядел весь этот ужас. Готов поклясться, что он был скорее горд всем этим, а не стыдился подобного беспорядка. — Твоей задачей будет разбор свитков. Всё это старые копии, уже переписанные нашими писцами. Да испорченные нерадивыми слугами экземпляры.

— То есть, я буду работать с мусором? — уточнил я, оглядывая завалы.

— Мудрость не выбирает сосуд, — сухо отрезал мастер. — Ты должен рассортировать эти свитки на части. Сколько будет этих частей и какими они будут, решай сам. В этом тоже есть практическая мудрость.

Он развернулся уже собираясь уйти, но остановился у самого порога.

— И пожалуйста, не думай, что тут есть какая-нибудь утерянная копия трактата, что откроет тебе путь на Небеса, — сарказм в его тоне можно было потрогать руками, настолько он был явным. — Честное слово, мне иногда интересно, откуда берутся восторженные юнцы, что надеются откопать сокровище в чужом огороде, который перекапывается трижды в год? Но подобные дураки не переводятся. Ничего тайного тут нет по определению. И в то же время определенную ценность имеют буквально каждый свиток в этой зале.

Я молча смотрел на спину удаляющегося мастера, пока стук его шагов не затих в лабиринтах внешней библиотеки. Тишина, воцарившаяся в пыльном зале, была почти осязаемой.

«Ценность имеет каждый свиток, но тайного знания здесь нет по определению», — повторил я про себя слова Вэй Дуна.

Это звучало как классический коан, над которым можно размышлять годами, ломая голову. Значит, сама суть задания не в неком абсолютном и единственном правильном ответе, а в методе мышления.

(Прим. ав. Коан — это парадоксальная загадка, вопрос или короткая история из дзэн-буддизма, предназначенная для слома шаблона и «расширения сознания». Классический пример — «Как звучит хлопок одной ладонью?»)

Я подошёл к ближайшей куче и осторожно поднял свиток. Край пергамента раскрошился прямо под пальцами, показав мне несколько личинок, что завелись в бумаге и питались ею. Развернув то, что ещё уцелело, я увидел лишь обрывки фраз о налогах на рис в провинции, название которой мне ничего не сказало.

Мысль, что сюда специально сваливали вообще все ненужные бумаги, какие только можно становилась всё крепче. Отчего слова Вэй Дуна, что все эти бумаги ценны, кажутся откровенным издевательством.

— «У меня просто нет слов», — как всегда, через иллюзию заметила Хули Цзин.

— А у меня есть, — проворчал я, стараясь не вдохнуть вековую пыль. — Слова «бессмысленность» и «издевательство».

Демоническая лисица на это только фыркнула, хвостом создав порыв воздуха, что отогнал от нас облачко пыли. Мы оба были в некотором шоке от происходящего. Но делать было нечего, нужно было приступать к работе, размышляя над заданой загадкой и тем, как именно мне требуется показать свою мудрость.

В такие моменты начинаешь понимать, почему многие практики духовных искусств высмеивают религиозные пути и последователей тех или иных храмов. Эти люди действительно немного не от мира сего, со своими учениями, и способами обучения. И лично мне действительно больше импонировал практичный и упрощенный подход к духовным искусствам.

Я начал с того, что освободил небольшой пятачок пола у окна, чтобы иметь хоть какое-то пространство для маневра. Отсюда уже можно будет заняться сортировкой. Вэй Дун сказал: «Сколько будет частей и какими они будут, решай сам». И прежде чем приступать непосредственно к работе, надо было решить, как именно я буду делить свитки, а главное, как я объясню все это смотрителю библиотеки.

Если задание действительно было коаном, то самым главным было то, как я объясню своё решение, а не само решение. То есть при некоторой подвешенности языка и ментальной гибкости можно оправдать даже решение просто спалить всё это безобразие до тла. Но прежде чем прибегать к подобным радикальным методам, надо хоть немного поработать, хотя бы для того, чтобы изобразить размышление.

Ну и, конечно, есть смысл ознакомиться с историей Вэйньшу и любыми записями о нем. Раз уж этот ритуал назвали в его честь, то между ним и всем этим должна быть хоть какая-то связь. Но сначала уборка.

Первые несколько часов прошли в монотонной и довольно неприятной борьбе с грязью. Я чихал, вытирал слезящиеся глаза и методично перетаскивал свитки. Хули Цзин, развалившись на более-менее чистом подоконнике, с нескрываемым удовольствием наблюдала за моими мучениями.

— «Знаешь», — послала она мне ещё одну иллюзорное послание, когда я отложил в сторону десятый по счету обрывок хозяйственной ведомости. Даже во время уборки я старался хотя бы бегло ознакомиться со всем, что беру в руки. — «Если бы этот человек увидел тебя сейчас, он бы решил, что ты уже достиг пика просветления. Только у истинных мудрецов бывает такой… отрешённый и одновременно с этим несчастный вид».

— Очень смешно, — буркнул я, рассматривая очередную находку.

Это был не свиток, а тонкая деревянная плашка, на которой едва угадывались иероглифы. Подобными табличками обозначались отдельные собрания сочинений, по темам или по авторству, но надпись на данной табличке уже стерлась и я понятия не имел, что она может значить. Рядом лежало сразу несколько обрывков со стихами, все как один безнадёжно испорченные плесенью.

«Мудрость в действии», — всплыли в голове слова Вэй Дуна.

Понятно, что в уборке определенно была некая мудрость. Наводить порядок в целом очень полезно. Но каков может быть мой ответ на всё это? Какая мудрость заключается в моих собственных делах. И смогу ли я её объяснить Вэй Дуну?

Хотелось простых и быстрых ответов, а не всего вот этого вот. О какой «мудрости в действии» может идти речь, если до сих пор я просто плыл по течению и вообще не задумывался что и зачем я делаю?

С другой стороны некоторый результат у меня выходил сам собой, даже не смотря на сомнения и размышления о том, что же надо делать. Пока получалось три кучки бумаги, которые начал формировать инстинктивно: «История», «Хозяйство», «Духовные учения». В каждой из них было несколько подгрупп. Просто старые и безвозвратно испорченные я складывал отдельно друг от друга. С этим уже можно было работать, но как финальный ответ на загадку о мудрости подобное я находил слишком простым и отчасти даже бестолковым.

Так поступил бы слуга, а не мудрец. Просто каталог, труд плодами которого воспользуется другой человек, когда решит разобраться в содержимом этих свитков. Мне же казалось, что «мудрость в действии» должна приносить пользу мне, а не другому.

Хотя, быть может я просто эгоист, и цель как раз в том, чтобы трудиться на благо других? Благородные любят подобные учения. Особенно когда их проповедуют слуги благородных. Удобная философия, что приучает подчиняться и действовать на благо господина.

С другой стороны Вэй Дун действительно может придерживаться практики, в которой самый простой ответ будет самым лучшим. Такие учения были широко распространены среди мудрецов запада. Аскетизм и простота часто воспевались ими как первая из добродетелей.

Когда солнце вошло в зенит, я решил сделать перерыв. От пыли и запаха плесени уже першило в горле. Хотелось подышать свежим воздухом и выпить воды. Хотя бы воды, хотя от более благородных напитков, я бы тоже не отказался.

— «Тебе, наконец, надоело этим заниматься?» — с ленивым интересом спросила Хэй Лань. — «Или ты смог разгадать загадку?»

— Просто устал и хочу немного подумать, — отвечаю ей тихо.

— «Лучше бы ты спросил совета», — она фыркнула, запрыгивая мне на шею. — «Просто выдумывая что-нибудь ты скорее обманешь сам себя».

Я отряхнул руки от пыли и вышел из архива. Прохладный воздух коридора показался целебным бальзамом. Умывшись и утолив жажду, я не стал возвращаться сразу к пыльным грудам. Вместо этого направился в основную часть библиотеки.

Как и сказала Хэй Лань, стоило спросить совета. Но прежде чем обращаться непосредственно к Вэй Дуну, стоит приложить хотя бы какие-то усилия к самостоятельному познанию. Я бродил между стеллажами, пытаясь вспомнить, в каком примерно разделе могут храниться жизнеописания святых и мудрецов. Библиотека была огромной, но структурированной. Спустя некоторое время поисков я наткнулся на отдел, помеченный скромной табличкой «Жития и Пути».

Здесь было тихо и почти безлюдно. Я взял с полки первый попавшийся том, посвященный Вэньшу. Это оказалось стандартное житие: рождение в знатной семье, военная служба и военная же карьера. Назначение генералом и длинный список побед, одержанных великим полководцем. Довольно известная история о легендарном герое, который жил непонятно где и непонятно когда, именно таким лично я знал историю Вэньшу.

Отложив самый свежий свиток беру другой, более старый и потрепанный. Его язык был более архаичным и сложным, а детали совершенно другими. Уже здесь можно было прочитать про его рождение далеко на западе. Этот вариант жизнеописания уже называл его не просто знатным человеком, а принцем некой страны. В этой истории Вэньшу приручал диких животных и орудовал огненным мечом, повергая демонов и врагов своего народа.

Пока я перелистывал страницы двух жизнеописаний Вэньшу, в голове вырисовывалась простая мысль, сортировать свитки можно не только по их содержанию, но и по времени написания и даже по взглядам авторов на жизнь.

Понятно ведь, что свиток, описывающий Вэньшу как уроженца Долины Рек не выдумал его биографию, а описал так как это было принято в его местности. Но в чем тут мудрость все ещё большой вопрос.

Первое жизнеописание я перелистал до конца почти машинально. Подвиги, титулы, должности, списки даров, которыми награждал его император… Всё это было красиво, торжественно — и подозрительно однообразно. Во втором же, старом свитке, было меньше блеска, но больше странных, шероховатых деталей, которые так не любят придворные летописцы. Тут Вэньшу мог спорить с учителями, уходить с поля боя, если считал войну бессмысленной, и даже есть несколько не самых благовидных поступков. Хоть автор жизнеописания и постарался сгладить углы.

— «Вот это уже интереснее», — лениво откликнулась Хэй Лань, устроившись у меня на шее и вместе со мной изучающая свитки и книги. — «Этот хотя бы ведёт себя как живой человек, а не как парадная статуя».

Я провёл пальцем по строкам, где говорилось, что юный Вэньшу «никогда не верил в единственно верный рассказ». Он всегда и ко всем вопросам подходил с разных сторон, выслушивая разные версии.

Я закрыл второй свиток и задумался. Слова о том, что Вэньшу «никогда не верил в единственно верный рассказ» звучали почти как насмешка над моими попытками найти правильный способ сортировки архива. Но в то же время это походило на откровенную подсказку, чуть ли не специально оставленную в тексте.

Может, в этом и была суть? Не найти один правильный метод, а показать, что их может быть множество — и каждый будет верным в своём контексте? Сам я такой ответ не принял бы, решив, что ученик просто отлынивает от задания. Но вполне может быть, что в этом весь смысл, ответ который не первым приходит на ум.

Я вернулся к полкам и достал ещё несколько жизнеописаний. Третье изображало Вэньшу как мудреца-отшельника, который вообще не пересекался с императором. Четвёртое — как бессмертного, который явился в мир смертных, чтобы преподать урок гордецам и учить смертных праведному закону. Пятое утверждало, что Вэньшу — это не имя человека, а титул, который носили многие просветлённые на протяжении веков.

— «Так кем же он был на самом деле?» — Хэй Лань казалась заинтригованной.

— Не знаю, — честно признался я, даже забыв про своё решение не говорить с демонической лисицей в общественных местах. — И, похоже, никто точно не знает. Но каждая из этих версий чему-то учит. Первая о долге и службе. Вторая о том, что можно идти своим путём. Третья о мудрости вне мирской суеты. Четвёртая о концепции небесном пути. Пятая о том, что великие идеи переживают своих носителей. Но все это интересно по отдельности, как связать это в некую единую практическую мудрость решительно непонятно.

Время подходило к вечеру, а потому стоило наведаться на вечернюю тренировку и следом и в столовую. Свою попытку разгадать загадку о мудрости в действии я продолжу уже завтра. Да и дар Школьного Старейшины нужно достать из мира моего сна, и передать местному настоятелю.

Вечерняя тренировка прошла без происшествий. Монахи храма, как я уже успел заметить за эти дни, практиковали совсем иной стиль, нежели тот, который преподавали в Школе Стремительного Ястреба, или искусства, которые я постигал под началом Почтенного Наставника. Их движения были плавными, текучими, словно вода, обтекающая камни. Никаких резких ударов, никакой показной мощи. Только бесконечное перетекание из одной формы в другую.

Движения как единый поток, и сила, не как способ противодействия, а как направление чужой силы было довольно интересной концепцией, о которой тоже стоило поговорить с Почтенным Наставником. Но прямо сейчас мне и без того есть чем заняться.

Я держался в стороне, выполняя собственные упражнения. Несколько монахов бросали на меня любопытные взгляды, но никто не подошёл, что меня полностью устроило.

После тренировки я направился в столовую. Ужин был не чета бедному северу, рисовая каша с овощами и травяной чай. Монахи ели молча, соблюдая какой-то свой внутренний ритуал. Я последовал их примеру, хотя тишина казалась неестественной после шумных трапез в Школе Стремительного Ястреба.

— «Как думаешь, они всегда так едят?» — поинтересовалась Хэй Лань, устроившись рядом. Её кормить местные не собирались, так что я дал ей немного вяленой рыбы, которую носил с собой на всякий случай. — «Или это специально для паломников, чтобы показать, какие они просветлённые?»

Я проигнорировал её провокацию и сосредоточился на еде. Хотя, признаюсь, мысль была забавной.