Слова о том, что моё паломничество подразумевало не только ритуал в Зелёной Крепости, но и родительский совет, не прошел мимо отца. Так что после еды он опять заварил нам чай, прежде чем перевести разговор с общих тем, на важное.

— Ты упоминал, что тебе нужен некий совет.

— Так и есть, — приняв глиняную чашку, склоняю голову в благодарности. — После достижения определенного уровня развития меня отправили в Храм, дабы попросить там Мудрости, Испытания и Покоя. И раз Зелёная Крепость находится рядом с родным домом, то дополнительно мне поручили спросить совета у тебя отец. Совета о смысле жизни.

Отец сначала задумчиво посмотрел в свою чашку, осмысливая, что я у него спрашиваю. Но чай ничего ему не подсказал, так что он довольно быстро перевел взгляд на меня.

— Смысл жизни, — повторил он тихо, будто пробуя на вкус эти слова. — В чем смысл моей жизни?

— Я с удовольствием послушаю и это, но вообще меня интересует твой совет в отношении моей жизни, — делаю паузу на глоток чая, заодно обдумывая, как бы пояснить, в чем именно стоит мой вопрос. — Когда у меня спросили, почему я стал духовным практиком и вступил на путь бессмертного, я ответил, что у меня не было какой-то цели. По сути все паломничество направлено на то, чтобы понять, к чему я стремлюсь и какие цели перед собой ставлю.

Отец глубоко вдохнул, как будто сожалея о том, что он вообще начал этот разговор. Он несколько раз открывал рот, собираясь сказать что-то, но почти сразу же закрывал его обратно. Прошло некоторое время, пока он, наконец, начал говорить.

— Многие бессмертные мудрецы размышляют о смысле жизни, а ты ищешь ответ у деревенского травника? — он покачал головой. — Ты уж слишком льстишь своему старому отцу.

— Это не лесть, — повторяю его жест, и сам качнув головой из стороны в сторону. — Думаю мудрецы не просто так ищут ответ на этот вопрос. Просто у каждого он свой. И у мудрецов я ещё успею спросить в Зелёной Крепости. Но сейчас я ищу свой собственный путь. Кто знает, может оно за пределами пути бессмертного.

Отец долго смотрел на меня. Это был сложный взгляд и я, сначала даже не понял в чем дело. Может он не поверил мне или подумал, что я над ним подшучиваю? Такие мысли вертелись у меня в голове, пока он не задал очень необычный, даже неприятный вопрос.

— И что, ты бы оставил все эти практики? — его вопрос вызвал не только моё удивление, но и несколько затравленный взгляд матери. — Если это действительно не твой путь, ты бы оставил их?

Мой первый порыв — уверенно заявить «нет». Сказать, что путь избран и отступления не будет. Это было бы гордо. Но это было бы и ложью, потому что сам факт моего паломничества был доказательством сомнений. С другой стороны, раз уж Небо дало мне свой дар, то кажется, что мой путь по любому должен быть связан с духовными практиками.

Хотя факт того. что дар этот женский, как будто намекает, что мне все же не сюда. В общем сомнения были, отрицать это было бы глупо.

— Не знаю, — наконец признаюсь я, ставя чашку на стол. — Если бы ты спросил меня год назад, я бы без колебаний сказал «нет». Но сейчас… сейчас я понимаю, что цеплялся за путь не потому, что он мой, а потому что боялся оказаться без пути вовсе.

Мать тихо охнула, прикрыв рот ладонью. Отец же, напротив, как будто расслабился. Морщины на его лице разгладились, и он кивнул — не одобрительно, но с пониманием.

— Хорошо, — обронил он. — Меня радует, что ты честен с собой. Да и не буду скрывать, я бы предпочел, чтобы ты не возвращался на север, где в любой момент можешь сложить голову.

— Я не планирую просидеть там всю жизнь, так или иначе. Но это и не значит, что я вернусь сюда. Мир большой, бессмертному всегда найдется куда пойти.

— Сам же сказал, что оставишь этот путь, — он выгнул бровь.

— Оставить и забыть все же разные вещи. Я уже многому научился и кое-чего достиг, — мне хотелось сказать ещё несколько вещей, но до меня дошло, что это уже напоминает странный спор ни о чём. Надо бы сосредоточиться на главном. — Да и не разобрался я ещё, чего хотел бы достичь в своей жизни и чего ищу на пути бессмертного.

Отец медленно поправил рукав своей простой холщовой накидки, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел сквозь стены хижины, в далёкое прошлое или в самую суть вещей.

— Когда я был немногим старше тебя, — начал он тихо, и его голос приобрёл непривычную, повествовательную мягкость, — я пас коз в горах. Однажды я нашёл пещеру, заваленную камнями. Любопытство взяло верх, и я стал разгребать завал. Работал несколько дней. А когда пролез внутрь, обнаружил там не сокровища и не древние свитки, а всего лишь маленький, хрупкий росток, пробивающийся из-под камня к щели света. Самый обычный сорняк, ничто другое там просто не могло вырасти.

Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей в очаге и далёким шумом дождя.

— Я тогда страшно разозлился. Потратил столько сил — и всё зря. От злости я растоптал этот несчастный сорняк и покинул то место.

И снова пауза, в течении которой он просто смотрел на меня, как бы предлагая задавать вопросы, которые у меня были. Спросить действительно хотелось много чего, но я хотел бы сначала хоть немного над этим подумать и осмыслить, что было не так то просто.

Особенно с учетом очередного иллюзорного комментария от Хули Цзин, всё так же слышимый только мне.

— «Эта слезливая сказка призвана просто увести разговор в сторону или в ней есть скрытый смысл?» — спросила она саркастично.

Мне пришлось приложить некоторое усилие, чтобы не улыбнуться. Помниться когда-то она спокойно воспринимала манеру наставников завуалировать ответ в кучу загадок. Вроде как поиск самостоятельного ответа позволяет лучше понять суть вопроса и приучает самостоятельно мыслить.

И я не могу отрицать полезность такого подхода. Но это не отменяет того, как же бесит подобная манера общения. Одно дело урок, и совсем другое самая обычная беседа, которую пытаются превратить в тренировку ума.

— И что ты вынес из этой истории? — наконец не выдерживаю я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал уважительно, а не раздражённо.

— Ничего, — без пафоса отвечает отец. — Но в этом и заключается урок. Иногда мы представляем себе сказочную награду в конце пути, прилагаем чудовишные усилия на пути к этой награде. Но в итоге нас ждет ничего.

— То есть ты хочешь сказать, что не стоит гнаться за великими целями? — спрашиваю я осторожно. — Что путь бессмертного — это просто пустая трата сил?

Отец качает головой, и на его лице появляется едва заметная усмешка.

— Нет. Я хочу сказать, что ошибка была не в том, что я разгребал камни. Ошибка была в том, что я ожидал найти там нечто грандиозное. — он отставил чашку с недопитым чаем в сторону и уперся руками в свои колени. — Поэтому выбрось из головы все эти красивые истории о богатстве, мудрости и прочих благах, которые так и ждут тебя где-то там, в конце пути бессмертного. Да, они могут быть там и некоторые даже добиваются чего-то значимого. Нет, эти блага получают далеко не все и получают они их не просто так, за пройденный путь. Есть что-то ещё, что приносит им благо.

Отец сделал паузу, давая мне время осмыслить его слова. Мать тихо подлила ему чая, хотя он даже не притронулся к чашке.

— Тогда в чём же смысл? — спрашиваю я. — Если не в награде, то в чём?

— Хотел бы я сам это знать. Вот только это не дано даже мудрецам. Но если я что-то и понял за всю свою жизнь, так это истину про дары Небес, которые не сыпятся на нас с неба, просто потому, что мы приложили определенные усилия.

Его заявление можно было бы посчитать забавным, особенно в свете самого настоящего Небесного Дара, что достался мне. Вот только если отбросить в сторону детские шуточки, то отец бесспорно прав. Даже доставшийся мне Дар, по сути предназначался не мне. Более того, до сих пор я не встретил ни одного такого же, как я. Пускай даже не с девятым Пульсом, а более низким и распространенным.

Вот только это ни разу не отвечало на мой вопрос. Да, многие награды лишь призраки в ночи, большая их часть порождена суевериями и игрой воображения. Но и я отправился в Школу не за наградами и богатствами.

— Я и не жду, что в конце пути мне вручат сундук с золотом или свиток с тайной мироздания, — закончив обдумывать его слова, я тоже откладываю чашку в сторону. — И когда Школьный Старейшина спросил меня о цели моего пути, мне нечего было ему ответить. Я просто иду вперед, потому что у меня была возможность идти этим путем.

— Но ведь есть причина, по которой ты выбрал именно духовные практики? Потому что если тебе всё равно, по какому пути идти, то почему ты покинул дом и отправился в далекую школу?

— «Бессмертие, ну или очень долгая по меркам людей жизнь уже не причина?» — демоническая лисица снова не удержалась от саркастичного замечания.

И в целом я даже готов был с ней согласиться. Все же жить мне нравилось и умирать, в том числе и от старости, не хотелось совершенно.

— Само бессмертие, как цель? — у меня получилось скорее вопросительная интонация, чем уверенный ответ.

Отец чуть сощурился, будто пытаясь разглядеть за моими словами что-то ещё.

— Хороший крючок, — медленно произнёс он. — Но плохой якорь.

Я моргнул.

— В каком смысле?

— В прямом, — он пожал плечами. — Страх смерти — отличное топливо, чтобы заставить себя встать с постели и сделать первый шаг. Может, даже второй и третий. Но жить вечно ради того, чтобы… просто жить вечно — сомнительная затея. Жизнь ради жизни ничем не отличается от жизни без цели вообще.

— Что ж, значит мне ещё нужно подумать над тем, куда я хочу потратить годы, которые пока только продлеваю.

— Думай, Джун, — отец вздохнул и как будто на глазах постарел. — Я действительно не могу ничего тебе здесь посоветовать. Свою жизнь я положил на то, чтобы помогать другим бороться с болезнями.

— И ты, — неожиданно вмешалась в беседу матушка. — Ты, Джун, тоже был нашим смыслом. Наше наследие, то что останется после нас и продолжит род твоего отца.

— Значит дети тоже могут быть смыслом жизни?

Мать и отец переглянулись — тем особым взглядом, который бывает только у людей, проживших вместе много лет. В нём было что-то невысказанное, какая-то общая память, к которой я не имел доступа.

— Могут, — наконец ответила мать, и её голос стал мягче. — Но это… сложнее, чем кажется.

Отец кивнул, соглашаясь с ней.

— Дети — это не цель, которую ты достигаешь и ставишь на полку, как красивую вазу, — он потёр подбородок, подбирая слова. — Это скорее… продолжение. Мост между тем, что было, и тем, что будет. Когда ты родился, я впервые почувствовал, что моя жизнь имеет значение за пределами меня самого.

— Но ведь это тоже своего рода страх смерти, разве нет? Желание оставить что-то после себя, потому что сам ты уйдёшь.

— Да, — отец согласно кивнул. — И когда наше с Ронг время придёт мы предстанем перед Царями Яма с чистым сердцем.

(Прим. ав. В индуизме Яма это бог смерти и судья умерших. Он не злой, а скорее беспристрастный. А вот у Китайцев получилось что-то вроде адского сатаны (нескольких сатан, обычно 10, но есть упоминания и о 18 Царях Яма). В целом это загробные судьи, которые мучают грешников и отпускают на перерождение праведников)

— Чистое сердце… — повторил я шёпотом. — Это достойная цель. Но мой путь, отец, заключается как раз в том, чтобы никогда не представать перед Царями Яма. Чтобы вырваться из колеса перерождений, а не достойно завершить очередной круг.

Отец посмотрел на меня долгим, печальным взглядом. В нём не было осуждения, лишь глубоко запрятанная скорбь, которую я видел у стариков, смотрящих на безрассудную молодость.

— Ты подобен дереву, что решило вырвать свои корни из земли, дабы дотянуться до самого солнца, — проговорил он, и его голос снова стал тихим, как шелест листьев. — Это великое стремление, Джун. Но дерево, лишённое корней, не летит к солнцу. Оно падает и засыхает. Я не говорю, что твой путь неверен. Все же история знает многих мудрецов, которым удалось войти в Небесные чертоги. Я лишь боюсь, что в погоне за Небесами ты потеряешь ту почву, что тебя вскормила.

— Я понимаю это, отец, — все ещё сидя, склоняясь в почтительном поклоне. — И обязательно обдумаю твои слова.

— Обдумай… — тихим эхом отозвался он.

***

Вечером того же дня, Ян Ксин, отец Ян Джуна, вышел из дома к колодцу больше для того, чтобы проветрить голову, чем из необходимости набрать воды.

Разговор с сыном дался ему тяжело.

Когда Джун ушел на север, Ксин представлял себе этот разговор. Представлял по разному. В положительном ключе или не очень. Он даже представлял, что сын вообще не захочет его слушать или никогда больше не вернется домой. Но то, что он увидел по факту шокировало его больше всех вариантов, что только можно было себе представить.

Вечерний воздух был прохладен и свеж, но не принес желанного успокоения. Сама привычная дорожка к колодцу казалась чужой, а привычные движения давались с трудом. привязывая веревку к ручке кувшина, который он собирался опустить в колодец, Ксин услышал торопливые шаги у себя за спиной.

— Думаешь одного кувшина нам не хватит? — спросил он у своей жены, которая спешила к нему с еще одним кувшином в руках.

— Нам не нужен и тот кувшин, что ты вынес, — Ронг покосилась на мужа. — Я… хотела спросить.

— Про Джуна? — Ксин сразу же определил тему беседы. Его и самого это очень беспокоило.

— Он так изменился, — вопреки собственным словам Ронг больше хотела высказать своё мнение, чем спросить у него.

Ксин уже привык, что жена могла дать волю языку, пересказывая слухи и бабские сплетни, и в целом воспринимал это спокойно. А сейчас ему, пожалуй, это было даже нужно. Разговор поможет сосредоточиться.

— И все же он наш сын, — сказал Ксин. — Тот же голос, то же лицо. Но глаза… я как будто медведя в лесу встретил. Смотрит так, что остаётся только гадать, убежит он от тебя или бросится и растерзает. Совершенно непроницаемые глаза.

— Ладно глаза, может просто устал или ещё чего. Меня больше поразила его поза и движения. Не по людски он сидел. Мне бы в голову не пришло ни так ноги подворачивать, ни чашку подобным образом держать.

Ни Ксин, ни его жена Ронг никогда не имели дело с аристократами. Особенно с высшими их представителями, девятью Великими Кланами. Поэтому сельский травник и его жена не могли понять, что их сын просто следует этикету благородных семей. Для них он просто вел себя странно.

— По-людски, не по-людски… — Ксин устало провел рукой по лицу. — Он три года провел в северных землях, где постигал духовные практики. Мали ли какие там порядки и что он подсмотрел у своих учителей.

Достав первый кувшин из колодца, Ксин не стал его отвязывать, а просто перелил воду во второй сосуд, принесенный женой. Ему хотелось думать, что с их сыном все в порядке и он просто изменился.

Вот только его пугало то, насколько сильно тот изменился.

— Меня больше пугает, что он упомянул аристократа, который был к нему добр и даже дал даров с собой, — медленно опуская свою сосуд обратно в колодец, заговорил он. — Похоже трех лет хватило нашему сыну, чтобы стать практиком, который ведет дела с аристократами.

— Все плохое и хорошее с господской руки, — Ронг передёрнула плечами. — Для Джуна это может быть как лучшая жизнь из возможных, так и проклятия хуже любого демона. Дворцовые разборки, интриги — слышала я, как люди пропадают, будто и не жили. Да кто мы им такие, чтобы о нас хоть вспомнили?

Верёвка чуть дрогнула в руках Ксина, но он успел удержать кувшин. Вода в глубине колодца отразила вечернее небо, разбитое рябью.

— Болтай поменьше, — сурово сказал он. — Не только со мной, но и с другими женщинами. Не дай Небо донесет какой-нибудь «добрый сосед». И сами сгинем и сыну жизнь сломаем.

Он вытащил кувшин, и они пошли обратно к дому. Между ними повисло молчание, тяжёлое, как вечерняя мгла, спускающаяся на деревню. На сердце у них было тяжело, и вся встреча с сыном казалась каким-то дурным сном.

— Я все же надеюсь, что с ним все будет хорошо, — тихо, больше для себя, сказала Ронг. — Он же наш плоть и кровь. Не может он настолько измениться, сердце его все то же.

— Сердце-то может и то же, — тихо отозвался Ксин, придерживая скрипучую калитку. Сам он тоже надеялся на лучшее. — Но мысли в голове у него теперь чужие.

Они вошли в дом. Ян Джун сидел, на том же самом месте, где сидел днём. Он не двигался, не разбирал сумку, просто смотрел в тлеющие угли очага. Его профиль в прыгающих отсветах пламени казался вырезанным из тёмного камня — бесстрастным и незыблемым.

«Позу сменил», — мелькнуло у Ксина. Теперь сын сидел, скрестив ноги по-другому, положив кисти рук на колени ладонями вверх. Его ручная лисица слезла с его шеи и свернулась клубочком чуть в стороне.

Ксин осторожно ступил в комнату, не желая стоять на пороге. Ронг же начала хлопотать по дому, подготавливая настил, чтобы они могли лечь спать.

— На меня можешь не стелить, — тут же отозвался Джун. — Я прогуляюсь ночью по округе.

— Прогуляешься? — переспросила Ронг, не поднимая на него глаз. — Ночь на дворе, ты только с дороги…

— Там всей дороги было, сидеть в каюте и ждать, пока течение и команда корабля у нужному порту приведут. К тому же духовные практики умеют обходиться без сна, заменяя это медитацией.

Он говорил ровно, без прежней деревенской неловкости, не подбирая слова, а словно выкладывая их заранее выверенным узором. Это раз за разом больно задевало Ксина: он ловил в каждом таком повороте речи чужие тени — учителей, старших товарищей, кого угодно, только не своего мальчишку, который когда-то мялся, обращаясь к старшим.

— Ты… к кому-то идёшь? — осторожно спросил Ксин, всё же проходя ближе, чтобы видеть лицо сына, а не только профиль в полутьме.

— Нет, — Джун чуть качнул головой. — Я хочу осмотреть деревню. Понять, что изменилось, что осталось прежним.

Он поднялся одним плавным движением, в котором не было ни толчка, ни напряжения — словно его просто подняла невидимая сила. Ксин невольно отступил на полшага. Просто от неожиданности, а не от страха, но Джун все равно заметил и выразил вопрос одним лишь выражением лица.

Старый травник на это лишь покачал головой. Про себя думая, что его сын окончательно стал частью другого мира, куда им, обычным крестьянам нет пути.

— Я не потревожу никого, — добавил Джун, словно угадав беспокойство отца. — Просто пройдусь по старым местам. Вернусь до рассвета.

Лисица сразу же вскочила и запрыгнула ему на плечо, устроившись привычным образом так, что её хвост свесился вдоль груди Джуна как шарф.

— Ночью по деревне ходить… — начала было Ронг, но осеклась под взглядом мужа.

Ксин понимал: удержать сына они не смогут. Да и не имеют права — он вернулся взрослым человеком, практиком, у которого, похоже, есть свои дела и свои пути. Попытка запретить лишь оттолкнет его окончательно.

— Будь осторожен, — только и сказал он. — Вряд ли ты найдешь лихих людей, когда вокруг так много героев недавней войны. Но ночью можно свернуть себе шею на ровном месте.

Дверь закрылась за ним с тихим скрипом, оставив в комнате лишь потрескивание углей и тяжелое молчание. Ксин подошел к двери, чтобы приоткрыть её и посмотреть на уходящий силуэт своего сына.

Ронг тихо всхлипнула у очага, вытирая ладонью щеку. Ксин тоже чувствовал тяжесть на сердце и сомневался, что они смогу уснуть этой ночью. Возвращение сына домой радовало старика все меньше и меньше.

***

Возвращаться в мир своего сна после того, как провел там более полувека, мне совершенно не хотелось. Да и стоило признаться самому себе, изображать из себя спящего, пока остальные заснут было бы просто скучно и глупо. С тем же успехом можно было сказать, что я буду медитировать. Ну или просто не раздражать родителей своим присутствием.

Я может и не мудрец, но и дураком тоже не был, и видел насколько им неуютно в моём присутствии. И в целом, я их прекрасно понимаю. Мне самому не очень комфортно было этим вечером. Ну и, конечно, Хэй Лань, демоническая лисица, перед которой даже немного стыдно было за родителей из деревни.

— Ты просто сбежал от них, Щенок, — заметила она стоило мне только отойти подальше от дома.

— Сбежал, — спорить тут было бессмысленно.

Хэй Лань фыркнула, махнув хвостом. Мы шли по тропинке ведущей к воротам в частоколе. Людей вокруг не было, так что мы могли вот так спокойно разговаривать.

— Сбежал, — повторила она. — И куда теперь? Будем шататься по лесам до самого рассвета?

— Дойдем до города, посмотрим на палаточный городок вокруг него, да на храм можно будет посмотреть, но только издалека. В сам храм приходить ночью не стоит.

— Можно подумать, что любители спать на земле будут сильно тебе рады, — она фыркнула.

— Рады может и не будут, но и особое внимание вряд ли обратят, — только сказав это, я задумался над одним фактом, который мог все изменить. — Если только это лагерь гостей фестиваля, а не военный лагерь войска, что одержало победу на юге.

— Хочешь проверить это на своей шкуре? — в голосе лисицы можно было легко различить полное нежелание самой рисковать своей шерсткой.

— Не особо. Так что на них тоже посмотрим издалека.