Сегодня вечером температура опустилась до минус четырех – впервые за эту зиму, которая до сих пор была необычайно мягкой. Снег пока не выпал, и если холод продержится, это может стать проблемой. Находимся в крайнем безденежье: у нас в буквальном смысле нет ничего, кроме целой цепочки растущих долгов. С тех пор как мы здесь поселились, мы живем без какой-либо поддержки, полагаясь только на себя. Работы, конечно, хватает. Книга о Джозефе Конраде близка к завершению. С господином В. заключен договор на ее публикацию. У меня есть заказы на очерки, так что работы впереди достаточно, но денег по-прежнему нет. Ситуация, мягко говоря, не из приятных. А если добавить к этому небывалое положение Германии, постоянную угрозу войны из-за событий в Испании и полную неопределенность будущего, то голова идет кругом…
Сильный мороз с восточным ветром, тут его и называют «морозным ветром», и, судя по всему, потепления ждать не приходится. Наша насосная система, до сих пор единственный источник воды, плохо переносит морозы. Каждый вечер ее приходится укутывать, как капризную тетку: оборачивать соломой и одеялами, а в центр класть нагретый на печи кирпич. Несмотря на это, к утру она обычно промерзает, и приходится тратить время на то, чтобы размораживать ее, пока не пойдет вода. Все это следствие нашей бережливости: если строить дом сегодня, его сразу нужно оснащать всеми удобствами. Примитивный образ жизни, конечно, имеет свои прелести и даже полезен для здоровья, но отнимает много времени на выполнение работ, которых можно было бы избежать. Это напоминает подготовку на учебных судах торгового флота: молодые моряки сначала должны научиться управлять парусником, хотя эта технология давно устарела, чтобы потом командовать пароходами. Но в нашем случае кажется, что мне так и не суждено взойти на капитанский мостик удобного парохода – вместо этого мне придется вечно карабкаться по вантам.
Однако есть и хорошие новости: получил заказ на перевод. В Rowohlt[54], которым Зуркамп из издательства S. Fischer (как ему удается сохранять еврейское название фирмы в нынешних условиях?[55]) порекомендовал меня, предложили мне перевести «Авессалом, Авессалом!»1 Уильяма Фолкнера. Мы договорились на гонорар в 600 рейхсмарок. Это, конечно, совсем крохи, но выбора у меня не было – пришлось согласиться.
В Москве идет процесс против Радека и его соратников2. С 1933 года здесь о России узнаешь только из сильно приукрашенных сообщений, поэтому истинные причины происходящего остаются неясными. Возможно, они и сами по себе неоднозначны, если не считать очевидного факта, что революции имеют обыкновение пожирать своих детей…
Гитлер предпринял очередной шаг к освобождению от «оков» Версальского договора, отказавшись от признания статьи о военной вине3. С объективной точки зрения он прав: эта статья была несправедливой, не говоря уже о том, что вынуждать целый народ к такому признанию – крайне неразумно, ведь это лишь подпитывает националистические настроения. Другой вопрос, насколько уместен такой шаг с точки зрения политической стратегии. Договоры, особенно мирные соглашения подобного рода, которые даже у здравомыслящих людей вызывают сомнения, редко обладают вечной ценностью. Можно было бы подождать, пока подобные моральные статьи утратят актуальность сами собой. Мне кажется, наш «господин и повелитель» ведет внешнюю политику, которой недостает лишь одного – статуса великой державы, способной диктовать свои условия без каких-либо компромиссов. Он ведет себя так, будто само понятие компромисса в его лексиконе отсутствует. Однако достаточно взглянуть на партийную программу, чтобы понять: во внутренней политике, особенно в экономике, он охотно идет на уступки, когда это необходимо. Компромиссов он избегает только там, где считает, что может себе это позволить, – прежде всего, в вопросах мировоззрения, где он не терпит рядом с собой никаких других «богов».
Мне предложили участвовать в службе противовоздушной обороны в качестве инструктора. Лига воздушной защиты рейха проводит курсы и начинает распределять людей для выполнения различных функций. Я отказался. Ко мне обратились, потому что им не хватает людей, умеющих говорить, и они считают, что я справлюсь. Лестно, конечно, но у меня нет никакого желания этим заниматься.
Позавчера Rowohlt устроили непринужденный вечер в Немецком клубе в честь Питера Флеминга1. Из-за неудобного автобусного сообщения я смог провести там всего два часа, но зато успел побеседовать с самим Флемингом. Наш разговор быстро перешел от литературы к политике. Было очевидно, что он искренне стремится понять суть и роль национал-социализма, и я старался отвечать на его в целом умные вопросы. Правда, мне мешал недостаток практики в английском языке, но еще больше – тот факт, что этот молодой, образованный и много путешествовавший англичанин знает о ситуации в Центральной Европе и ее политических предпосылках гораздо меньше, чем о делах в Центральной Азии. Мне чуть не пришлось прочитать ему лекцию по истории. Я занял позицию наблюдателя, который, хотя и отвергает режим, пытается объективно объяснить происходящее иностранцу.
Затем он заговорил о возможной войне, используя термин «чрезвычайная ситуация» (т. е. emergency), как здесь принято говорить вместо слова «война»[56]. Казалось, он ожидал, что я отвечу: в случае войны режим мгновенно рухнет. Он задал вопрос о том, как поведет себя оппозиция и что она предпримет. Я заверил его, что оппозиция ничего не сделает, просто потому, что не сможет. Кроме того, война, вероятно, высвободит огромные военные силы. Напряжение, накопленное внутри страны, вырвется наружу, словно граната, и сметет все на своем пути, особенно учитывая, что режим благодаря жесткой централизации власти сможет действовать очень быстро.
Он кивнул, хотя на его лице читались сомнения. «Хорошо, – сказал он, – но как тогда поведет себя оппозиция, например, вы?» Он улыбнулся и добавил: «Я, конечно, учитывая мой возраст, вероятно, буду среди тех кавалеристов, которые придерживают лошадей в тылу, пока атакует пехота. Но если ситуация станет критической, что тогда?» Я сказал, что на этот вопрос трудно ответить. Единственное, что можно утверждать с уверенностью, – это то, что о крахе режима в начале войны не может быть и речи. Его лицо выражало вежливое сомнение.
Я добавил, что в дальнейшем нас ждет бесконечный марш через туннель, конец которого не виден. Это, кажется, произвело на него впечатление.
Январь выдался морозным: температура опускалась до –10° и ниже, дул резкий восточный ветер. В конце февраля, после небольшой оттепели, снова ударили морозы, и выпало много снега. Сегодня, слава богу, потеплело: светит солнце, дует юго-западный ветер – это уже весна.
Вчера заходил Пауль с Рудольфом Фехером1 и его женой. Пауль выглядел постаревшим: впалые глаза, огрубевшие черты лица. Больше не курит, но, кажется, настроение у него хорошее.
С моей книгой о Конраде не везет. Она уже давно готова, но издательство Obelisk-Verlag господина В. объявило о банкротстве. Причем при весьма туманных обстоятельствах. В. обещает подыскать другого издателя, но в любом случае это крайне неприятная задержка.
Недавно в издательстве Фишера меня представили приятному редактору из Rundschau, господину фон Эйнзиделю2. Сначала мы сидели в кабинете Зуркампа, где фон Эйнзидель почти не проявлял интереса и молчал, пока Зуркамп рассказывал о работе в Neue Rundschau. Потом мы с фон Эйнзиделем отправились в редакцию – маленький, почти пустой кабинет с большим столом и несколькими полками. Здесь господин фон Эйнзидель внезапно оживился, и в течение трех минут мы пели арии ненависти к тому, что творят нацисты. Это было похоже на то, как если бы кто-то открыл бочку, и из нее хлынул нескончаемый поток слов – откровенный, безудержный, будто каждый из нас годами молчал и наконец получил возможность высказаться…
Мы ходили по комнате взад-вперед, высказывая друг другу все, что приходило в голову. Фон Эйнзидель говорил с невероятной страстью, его ненависть была настолько сильной, что, казалось, может таить для него опасность.
К счастью, можно сказать, что нам сразу представилась подходящая возможность дать отпор хотя бы одному гнусному выпаду. Вильгельм Штапель, редактор журнала Deutsches Volkstum, выступил с речью в Мюнхенском псевдонаучном институте по изучению еврейства, где затронул тему влияния евреев на литературу и назвал Джозефа Конрада «польским евреем», чьи произведения, переведенные в Германии еврейским издательством, до сих пор продвигаются «определенными кругами». Поскольку этот пасквиль был также издан отдельной брошюрой, можно представить последствия: книги Конрада у книготорговцев моментально были убраны под прилавок, а главное – это был удар по издательству Фишера3. В ответ мы публикуем в Neue Rundschau биографическую главу из моей книги, а также отрывок из письма самого Джозефа Конрада, который уже ранее отвергал подобные инсинуации – не потому, что сам был антисемитом, а потому, что не был евреем. Кроме того, издательство намерено вступить в борьбу с господином Штапелем, чтобы заставить его взять свои слова обратно.
При всей ограниченности Штапеля я все же ожидал от него большей порядочности. Интересно, чем все это закончится. Лично я настроен скептически: стрела уже попала в цель, и ее яд начал действовать…4
Мой проект наконец-то сдвинулся с мертвой точки. Сегодня подписал контракт с издательством Die Runde1 на публикацию книги о Конраде. Владелец издательства, доктор Бальзен, – необычайно худощавый молодой человек, который намерен активно продвигать эту работу. Тираж, конечно, будет небольшим, так как у книг Конрада сравнительно немного читателей, и на значительный финансовый успех рассчитывать не приходится, тем более что часть аванса уже получена. Однако Die Runde – это солидное небольшое издательство, которое, судя по всему, больше заботится о высоком уровне, чем о коммерческой выгоде. Так что, даже если я не заработаю состояния, то и ничего не потеряю. Кроме того, ко мне обратилось мюнхенское издательство Oldenbourg2 с вопросом о моих дальнейших планах.
Перевод «Авессалома» Фолкнера заставляет выкладываться полностью. Это невозможно просто перевести, нужно воссоздать заново, причем так сосредоточиться, что после этого не остается почти никаких сил. К установленному сроку завершить работу просто нереально. И кто знает, может, все это снова закончится ничем.
Неделю назад меня вызвали на медицинский осмотр в Науэн. Никогда бы не подумал, что меня вновь затронет всеобщая воинская повинность. В Науэне собрали группу в основном из людей старшего возраста, уже служивших на прошлой войне. Настроение было мрачно-шутливым. Врач, проводивший осмотр, казался вполне нормальным, даже выглядел почти как еврей. Он прослушал мою грудную клетку, где у меня со времен нагноения челюсти остался небольшой дефект, и признал меня ограниченно годным, что звучит достаточно зловеще. Объявление о всеобщей воинской повинности в свое время (16 марта 1935 года, а с 24 августа 1936 года введена двухлетняя служба) сопровождалось привычным лязгом оружия и соответствующими речами – мол, только для обороны, конечно, только для обороны! Неужели эти господа не понимают, что другие истолкуют это вовсе не как оборону, а прямо наоборот? Мы уже давно заслужили репутацию воинственных тевтонских берсерков, хотя, если посмотреть на таких, как мы, собравшихся на освидетельствование, от тевтонцев мало что осталось. Скорее, это довольно жалкие фигуры, которые мечтают о чем угодно, только не о войне, и на их фоне я, со своим неприличным здоровьем, выгляжу чуть ли не Аполлоном.
Возвращаясь домой после осмотра, я много размышлял. Почему все считают нас такими воинственными? Народ, на самом деле, не такой – люди рады, когда их оставляют в покое. Но, видимо, люди, находящиеся у власти, охвачены каким-то безумием. Вильгельм II, в сущности, гораздо менее опасный театрал, чем казалось, нанес много вреда своими лоэнгриновскими[57] речами о «блистательном воинстве» и тому подобном. Но этот его наследник, который все больше производит впечатление настоящего сына отставного военачальника, – тоже театрал (и вообще, очень показательно, что в эту эпоху доминирует театр), – этот преемник, при всем своем громыхании, куда серьезнее, потому что за его речами могут скрываться намерения, которых у того другого, возможно, никогда всерьез и не было, а если и были, то лишь в воображении. Этот бывший ефрейтор куда меньше фантазер, чем может показаться; во многих отношениях он – безжалостный реалист.
Мой дневник почти забыт: так много работы – и литературной, и в саду, – что к вечеру нет желания что-либо писать. Политика сейчас меня мало волнует, хотя мир далек от спокойствия. Война в Испании, где впервые вступил в действие немецкий военный корабль в ответ на бомбардировку «Дойчланда»1, и процесс против Тухачевского2 и его соратников в Москве – можно предположить, что речь идет о наших тайных связях с Красной армией. Как бы то ни было, у меня сейчас более насущные заботы – финансовые, как всегда, и вдобавок куча работы. Перевод Фолкнера, от которого можно истечь кровавым потом, перевод сборника новелл Стивена Крейна для издательства Herbig3, а Rowohlt уже предлагает новый заказ – перевод объемной английской книги о кардинале Медичи4 в качестве компенсации за Фолкнера. Сегодня я отказался от этого заказа – это невозможно, тем более что я хочу договориться с издательством Oldenbourg по поводу одного литературного проекта. Их местный представитель, господин фон Ц., весьма приятен, мы хорошо понимаем друг друга. Так же приятен и доктор Бальзен из Die Runde. Да, все они – не нацисты, в глубине души противники режима. К счастью, последние ничего не смыслят в литературе, хотя, конечно, они пытаются контролировать и эту сферу с «национал-социалистической основательностью», как видно на примере господина Штапеля. Этот тип наконец сдался и согласился взять обратно свои слова о Джозефе Конраде, «польском еврее»…
Вот, кстати, сама по себе характерная глава. Когда Штапеля попросили доказать свои утверждения, он ответил, что получил эти сведения от одного английского друга, который якобы слышал, что Конрад – еврей. Когда же, приняв во внимание известные факты, его призвали отказаться от своих слов, господин Штапель вдруг уперся и заявил, что будет стоять на своем до тех пор, пока не будет доказано обратное, что уже само по себе несправедливо, поскольку бремя доказательства лежит на нем. В конце концов он сдался. Но что толку? Стрела уже вонзилась и останется там. Самое забавное произошло потом: Штапель попросил издательство предоставить ему томик Конрада, так как он еще не читал его произведений! И это выдает в нем типичного немецкого обывателя. Просто отвратительно.
Снова радуемся, что живем здесь, вдали от всего; и это служит противовесом тому самому отвращению…
Люди из RLB1 все же продавили меня: я стал инструктором по противовоздушной обороне. Почти год я упирался. Но поскольку это дело не связано с партией, можно и поучаствовать – это ведь мера безопасности для населения на случай «чрезвычайной ситуации», если реальные силы нашего мрачного мира решат затеять военную игру за счет населения всех вовлеченных сторон, прикрываясь потоком фраз и заверений в невинности. Такая перспектива может отравить жизнь. Мое назначение вступает в силу в первый день мобилизации. Вот и сидишь, просто какой-то объект, песчинка в руках этих сил. Пока что они лишь бомбардируют тебя словами, но даже это тяжело выносить. Даже московское радио, которое раньше предлагало превосходный анализ, похоже, в последнее время переняло манеру пустословия. Сталин – «друг народов», «адмирал морей», и все в таком духе…
Хотя русские, безусловно, правы, видя в национал-социализме своего злейшего врага. Но наши господа обладают удивительным талантом превращать во врагов кого угодно. Кажется, они просто жить не могут без врагов. Те, кто по их расовой идеологии должны были бы стать их друзьями, отказываются от этой роли, а те, кто по их политической теории должны были бы стать союзниками, изо всех сил вооружаются, и это справедливо.
Наконец познакомился и с тем самым человеком, который меня окончательно уговорил. Это бывший фельдфебель старой армии, человек аккуратный, здравомыслящий и доброжелательный. В прошлом состоял в организации «Стальной шлем», которая позже вошла в состав штурмовых отрядов (СА). Таким образом, этот добросовестный служака автоматически оказался в рядах СА и теперь вынужден по особым случаям облачаться в их форму. Хотя он не высказывается открыто, заметно, что это ему претит…
Вчера в Берлине, в «Тельшове»2, встретился с доктором Б.3 Доктор рассказал мне о своем знакомом, шведе, который, будучи ярким представителем «нордического» типа, удивлялся странной одержимости немцев, считающих себя нордической расой. Он признался, что нигде не видел столько непривлекательных людей, как в Берлине.
Конечно, большой город – не лучшее место для расовых исследований. Недавно мы сидели в ресторане универмага KdW, когда туда вошла группа туристов – мужчин и женщин, судя по всему, представителей среднего класса. Мы подумали: наверное, «Сила через радость»[58] из Герлица или Цвиккау. Однако, как пояснила официантка, это были англичане из Лондона. В целом группа ничем не отличалась от подобных туристических компаний из провинции или самого Берлина.
Если отбросить теории и говорить о расе практически, то Европу населяет более или менее однородная смешанная раса, варьирующаяся в зависимости от региона. С биологической и исторической точек зрения такой феномен крайне сложен и, за исключением отдельных случаев, особого интереса не представляет. Гораздо больше с ним можно сделать в социологическом и политическом смысле. Здесь, по-видимому, большую роль играет среда. Можно, если угодно, говорить о хорошей и плохой расе и даже, возможно, с помощью воспитания, определенного отбора и, при необходимости, профилактических мер стремиться к тому, чтобы появлялось как можно меньше людей плохой наследственности – то есть наследственно отягощенных, нездоровых, слабоумных и т. п., – и как можно больше здоровых, полноценно развитых людей.
Лично я считаю, что у здоровых людей инстинкт сам выбирает для брака подходящего партнера – тот тип, который действительно «подходит», то есть соответствует природной норме, – и снова и снова стремится смешивать расовые элементы. Более того, я считаю, что так называемая чистота расы, если она вообще встречается, очень быстро ведет к стерильности – по крайней мере умственной. И как раз тот тип, который здесь любят называть чисто нордическим, кажется мне особенно подверженным именно умственной бесплодности.
В целом весь этот комплекс идей представляется мне именно «комплексом» – навязчивой идеей, как и многие другие. Наша эпоха изобилует такими идеями, или, скорее, поверхностными суждениями, которые превращаются в навязчивые псевдоидеи. Это напоминает секты, возникшие после войны, такие как маздазнан, члены которых, порой вполне разумные люди, демонстрировали все признаки одержимости. Подобные суеверия основываются на вере в то, что найдено средство, способное раз и навсегда устранить все очевидные недостатки этого мира. В духе времени, которое слишком «просвещено», чтобы поддаваться мистике, такие идеи прикрываются наукой, что придает им видимость неопровержимости. Эта практика характерна не только для национал-социализма, но и для других движений.
В таких учениях, будь то маздазнан или национал-социализм, всегда есть доля истины, ведь даже в самом абсурдном утверждении можно отыскать зерно правды. Однако гораздо больше в них лжи, которая массово всплывает в подобных «спасительных» доктринах. Вопрос Понтия Пилата «Что есть истина?» в нашу эпоху пропаганды, где вера смешана с наукой, звучит острее, чем когда-либо, и ответить на него все сложнее…
Мне всегда казалось показательным, что англосаксы, на практике проводящие жесткую расовую политику (например, ограничивая иммиграцию португальцев в Австралию, поскольку те считаются «цветными»), теоретически отрицают это и всячески избегают превращения таких идей в принципы или мировоззрение. Это признак их здравомыслия…
Грета сломала ногу. Несмотря на мои протесты, больница, пребывание в которой оказалось крайне неуютным, выписала ее после наложения гипсового сапожка. Ей сказали, что с этим сапожком она сможет и даже должна ходить, но, судя по всему, гипс был наложен неудачно – он так сильно давит, что причиняет боль даже в положении лежа. К счастью, сегодня воскресенье, и мне удалось разыскать доктора Х-берга, у которого здесь, за городом, есть дача, где он проводит выходные. Он еврей, слывет прекрасным врачом, и я склонен этому верить: он снял неудобный гипсовый сапожок и наложил вместо него повязку, которая дает Грете гораздо больше свободы. У него уверенные движения и манера поведения, которая сразу же внушает доверие. Удивительно, что он до сих пор практикует. Он выглядит более арийцем, чем многие настоящие арийцы, участвовал в войне и преисполнен необъяснимого оптимизма.
Тишина и покой – мы рады снова быть вместе и, кроме того, счастливы, что нашли такого замечательного доктора Х-берга. Этой тишиной, которую наши редкие гости, выражая легкую зависть, называют «деревенской», мы можем наслаждаться теперь только по воскресеньям. С военного аэродрома4, недавно появившегося в Шёнвальде за Теффельсмором, в будние дни взлетают самолеты; гул, грохот и рев стоят с утра до вечера, так что окна приходится закрывать, чтобы не слышать шума. Если хотите обрести тишину в радиусе 30 км от центра Берлина, лучше поехать в Тиргартен. В сельской местности вокруг Берлина шума гораздо больше, чем на Ноллендорфплац…
Несчастный случай, произошедший с Гретой, имеет и свои положительные стороны. Во-первых, теперь она может отдохнуть – мы наняли помощницу на несколько часов в день, которая даже готовит. Впервые за четыре года, в течение которых Грета вела хозяйство совершенно одна, у нас появилась прислуга, и Грета наслаждается этим покоем. Она много читает, в основном Пруста, для чего, конечно, требуется свободное время. Во-вторых, знакомство с доктором Х-бергом оказалось весьма приятным, хотя мы и не разделяем его оптимизма. У него очаровательная молодая жена, светловолосая еврейка из Дании, и двое мальчиков, которые могли бы сойти за образцовых представителей немецкой молодежи. Когда мы беседовали о ситуации в Германии, то посоветовали ему уехать за границу, так как, по нашему мнению, положение евреев скорее ухудшится, чем улучшится. Однако он проявляет некую наивную беспечность, или, по крайней мере, делает вид, что она у него есть, – черта, часто встречающаяся у евреев: это внутреннее пожимание плечами, характерное для народа, закаленного многовековым, даже тысячелетним опытом…
Его старший сын, который каждый день ездит в город на частные уроки (ведь еврейским детям закрыт доступ в высшие школы), выглядит как маленький лорд Фаунтлерой1 и стал любимцем шофера. Тот либо не догадывается, что гладит по светлым волосам «порождение дьявола», либо намеренно поддается обаянию доверчивого и оригинального мальчика. «Смелым помогает Бог!» – недавно сказал мне мальчик, когда шофер особенно лихо взял очередной поворот…
В издательстве Rowohlt, куда я зашел вчера, мне представилась возможность ознакомиться с так называемым «Букварем Штрайхера»2. Это издание, оформленное в стиле детской учебной книги, посвящено исключительно «еврейскому вопросу». На первых страницах изображены различные расы мира, включая темнокожих, представленных как творения Бога. Единственное же создание дьявола – это еврей. Основная часть книги состоит из иллюстраций, сопровождаемых текстами, которые описывают «дьявольскую деятельность» этой «сатанинской расы».
Например, на одной из картинок изображена уютная гостиная, где пожилой мужчина в халате, с длинной трубкой в руках, явно рассержен на свою дочь – белокурую и голубоглазую девушку, которая, несмотря на его возражения, собирается на встречу со своим еврейским «другом». На следующей иллюстрации та же девушка, рука об руку с евреем, прогуливается по улицам небольшого городка. Текст поясняет юным арийским читателям, как евреи «планомерно» стремятся уничтожить арийскую расу, смешивая с ней свою «сатанинскую кровь».
Примечательно, что на всех иллюстрациях евреи изображены в карикатурном стиле, который не имеет ничего общего с реальностью: оливковые лица, кудрявые волосы, как у мавров, носы, похожие на огурцы, и губы, будто ужаленные осами. Единственный, кто хоть отдаленно напоминает еврея в этой книге, – это сам Юлиус Штрайхер[59], изображенный в окружении толпы белокурых членов гитлерюгенда с голубыми, по-гусиному глупыми глазами…
Поневоле приходит в голову мысль, не саботировала ли подсознательно художница, иллюстрировавшая эту книгу, замысел Штрайхера. Все персонажи выглядят настолько гротескно, что трудно поверить в серьезность подобного издания. Однако это действительно так: Штрайхер, как редактор, приложил руку к очередной идеологической поделке, созвучной своему «духовному отцу» и «Штурмовику» – газете, которая по воскресеньям вручалась молодежи для «воспитания» на порнографических картинках и статьях.
Самое страшное в этой истории то, что подобные проявления расовой истерии заставляют задуматься: не является ли такое специфической немецкой болезнью? Если это так, то сегодня немецкий народ тяжело болен. Штрайхер – словно раковая опухоль, разъедающая общество. И это, конечно, бросает тень на человека, называющего себя фюрером, который не только терпит подобное свинство, но и покровительствует ему.
Если диктатор вынужден терпеть в своем окружении сомнительные личности, потому что они ему нужны и потому что с тонко чувствующими людьми диктатуру не построишь, то выбор таких людей все же отражает его собственный дух. Штрайхер – порождение духа Адольфа Гитлера, и это, без сомнения, самая мрачная его сторона. Не могу представить, чтобы это хорошо закончилось. Это не может закончиться хорошо, даже если он заключит десяток морских соглашений с Англией3, которые ей ничего не будут стоить.
Тираж этой книги, как говорят, был в основном раскуплен иностранцами. Меня давно удивляет, почему державы, столь рьяно выступающие за справедливость и гуманность, не разорвали дипломатические отношения с Германией после принятия Нюрнбергских законов4, которые фактически уничтожили основы правового государства. Почему они вообще признали нынешнее правительство? Если какой-нибудь генерал в Южной Америке устанавливает в стране диктатуру, Соединенные Штаты долго размышляют, признавать его или нет. А наши господа, чьи опасные замыслы и коварство должны быть очевидны любому здравомыслящему человеку, пользуются всеобщим уважением, вместо того чтобы быть изгнанными из цивилизованного мира…
Сотни тысяч порядочных немцев от всего сердца проклинают этих мошенников, но ничего не могут сделать. А те, кто обладает властью – как внутри страны, так и за ее пределами, – даже не пошевелили пальцем, чтобы остановить их, пока не стало слишком поздно. Вместо этого они аплодируют им, закрывая глаза на такие вещи, как мерзости Штрайхера, видимо, полагая, что со временем эти господа станут более цивилизованными. Но, по крайней мере, в этом они никогда не изменятся…
Сегодня у нас в гостях были профессор Шардт5 и его супруга, с которыми мы познакомились этим летом (они владеют дачей, расположенной неподалеку). Профессор Шардт – искусствовед, автор книги о Франце Марке, которая, к слову, была запрещена по инициативе господина Циглера6, президента Имперской палаты изобразительных искусств. Циглер, украшающий своими этюдами обнаженной натуры здания, построенные по приказу фюрера, получил профессорское звание, хотя и не заслуживает его. Впрочем, он был совершенно прав, запретив книгу Шардта: ведь любой, у кого есть глаза, может увидеть, что Циглер – художник четвертого сорта, а рисовальщик – пятого. Берлинский иллюстрированный журнал недавно опубликовал его работу «Терпсихора» – изображение обнаженной дамы7, пытающейся принять танцевальную позу, которое вызвало всеобщее веселье.
Фюрер, который считает себя непогрешимым экспертом во всех вопросах, включая искусство, вероятно, отнес бы Франца Марка к числу тех «достойных сожаления» душевнобольных или страдающих дефектами зрения людей, поскольку тот писал синих лошадей, тогда как всякий здоровый человек знает, что синих лошадей не бывает. Впрочем, приговор Францу Марку, похоже, еще колеблется – возможно, лишь потому, что Марк погиб в прошлую войну. Остальные «душевнобольные» собраны на выставке дегенеративного искусства в Мюнхене8, которая открылась месяц назад среди пышных торжеств и высокопарных речей. В новом Доме немецкого искусства теперь выставляются те, кто не страдает расстройствами зрения и создает «истинно немецкое» искусство, гарантированно несущее в себе «вечные ценности»9. Между тем работы таких мастеров, как Коринт, Лембрук, Барлах, Нольде и Георг Гросс[60], причислены к дегенеративным…
Как обычно, речь Гитлера в Мюнхене вновь навела порядок в понятиях, заодно и в Геббельсе, который когда-то сидел у ног еврея Гундольфа10. Теперь, когда еврейство устранено из художественной критики и никто иной, как сам народ, будет судить, что есть искусство, а что нет, дело, конечно, пойдет вперед. Эти речи – тщательно рассчитанная (на массовое восприятие) смесь банальностей и грубейших ошибок, произносимых с напыщенной самоуверенностью на фоне показной макартовской пышности11. Отвратительно здесь не столько примитивное и поверхностное суждение, сколько то, что все это выносится на публику, которая не способна такое переварить, а шарлатанство преподносится как высшая мудрость. А обыватель, конечно, восклицает: «Наконец-то кто-то высказал вслух то, о чем я всегда думал!»
Во всем этом царит безграничная путаница. Не могу полностью согласиться с профессором Шардтом, который по этому поводу лишь пожимает плечами. Нельзя упускать из виду, что «дегенеративное искусство» и его теоретики должны были остаться непонятными для народа – и не только для широких масс; что под вывеской экспрессионизма действительно выдавалось за искусство немало мазни и немало болезненного, чему лучше было бы оставаться в пределах собственных четырех стен; что вообще весь этот художественный быт, как и литература, страдал – и страдает – некой нездоровой гипертрофией, никак не соразмерной реальному месту искусства в жизни народа. Нет также сомнений, что в критике, как и в литературе, многое было гнило и остается гнилым; что весь этот комплекс после прошлой войны вообще вошел в кризис, который рано или поздно зашел бы в тупик. Тупик заключался не столько в самом искусстве, сколько в его предпосылках, а они, в свою очередь, сводятся к одному слову – политика, разумеется, в самом широком смысле.
Как раз на такой фигуре, как Франц Марк, это стало очевидным: он дошел до границ живописи, причем вполне закономерно, переступил их, и диалектика этого процесса в итоге ведет в ничто и должна была к этому привести. В его творчестве живопись начала сама себя уничтожать. То, что для дадаистов и им подобных было анархической игрой, у Марка происходило с глубокой серьезностью и последовательностью. Но нельзя не признать, что после этого писать картины уже невозможно, что здесь достигнут конец искусства как такового.
Именно поэтому «дегенераты» так глубоко раскрыли самые основания существования искусства. Возможно, даже правильно, что сейчас необходимо вернуться к более ремесленному подходу, к технической чистоте «умения», пусть даже ценой оригинальности и нервных, раздраженных чудаков. Посмотрим, что из этого выйдет. Безумие же заключается лишь в том, что подобное хотят регулировать, как четырехлетний план, под административным нажимом. Особенно когда диктатор-дилетант назначает профессорами таких китчевых художников, как Циглер и Рихард Кляйн12. Террор в области, которая меньше всего его терпит…
Профессор Шардт испытал этот ужас на собственном опыте. Он, как и мы, был отстранен от дел. В разговоре (а о чем еще говорить, если не о политике) он упомянул о том, что еще несколько поколений назад Германия была раздроблена на сотни мелких государств, где правитель знал почти каждого подданного так же хорошо, как какой-нибудь восточноэльбийский помещик – своих крестьян. Неудивительно, что до сих пор так распространен дух лакейства. Я бы добавил: и что у этого народа так мало политического чутья, даже среди образованных слоев. Откуда ему взяться, если столетиями в духовной пище не хватало политических «витаминов»?
Достаточно почитать Жана Поля, и многое станет ясно. Зачастую это не худшие, а, напротив, в чем-то самые ценные представители немецкого народа, которые «читают Жана Поля», в то время как власть имущие могут делать с ними все что угодно. Хуже всего, когда такие, в сущности, достойные люди еще и испытывают страх перед насилием – я имею в виду страх внутренний, глубокий, сущностный.
Немец к такому не привык. Он всегда был послушен и преисполнен веры в авторитет власти – но при этом считал власть благородной и справедливой и, в общем-то, имел на это основания. Ему трудно представить, что власть может сознательно творить беззаконие, обманывать или быть способной на еще более ужасные вещи. Слухи о концлагерях проверить невозможно; откуда, например, господин Геринг берет или брал деньги для своей роскошной жизни, тоже остается загадкой для общественности. Но средний немец не в состоянии поверить, что это богатство нажито незаконным путем, просто потому, что раньше такого не бывало. Прусские короли жили проще, чем некоторые из их феодалов, и даже Вильгельм II держался в рамках закона, хотя его появление несколько омрачило то, к чему его предки питали доверие…
С появлением в нашем доме фрау Лизке, уборщицы, которая приходит на несколько часов каждый день, началась новая эра в нашей жизни. Сначала мы думали, что впустили в наш рай змею, так как через некоторое время она заявила, что считает своим долгом перед фюрером докладывать о каждом, кто скажет или сделает что-то «против него». Однако фрау Лизке оказалась простой, добродушной и весьма трудолюбивой. Поскольку она не затрагивает политических тем, мы решили оставить ее, даже когда нога Греты полностью заживет, если, конечно, позволят наши финансовые возможности. Найти помощницу нынче непросто, а так как мы ничего «против него» не делаем, фрау Лизке не представляет для нас опасности.
К тому же она невероятно суеверна и на каждом шагу видит какие-то знаки и предзнаменования, словно ходячая энциклопедия народных суеверий. И такая женщина имеет право голоса и может влиять на судьбы 70 миллионов людей. Между ее историческим сознанием и нашим лежит пропасть примерно в 500 лет. Это не высокомерие, а констатация факта, что не умаляет ее личных качеств. В этом, возможно, кроется одна из тайн нашей эпохи. Мне интересно, приходит ли когда-нибудь политикам в голову, что между сознанием, скажем, современного физика или психолога и сознанием бесчисленного множества их современников существует разрыв в несколько столетий? И что это явление, возможно, впервые в истории приобрело столь массовый характер.
Зачастую те, кто находится у истоков современных знаний, совершают ошибку, предполагая, что их мировоззрение, пусть и в упрощенной форме, разделяют все остальные. Во многих случаях это так, но гораздо чаще, чем можно представить, это не соответствует действительности. Мы имеем дело с «примитивами» в современном обличье. Основная проблема заключается в том, что попытки «просвещения», особенно в популярной форме, часто приводят к негативным результатам. Например, фрау Лизке вместо веры в Бога начинает верить в господина Гитлера. Это имеет гораздо более глубокое значение для понимания современной истории, чем может показаться на первый взгляд.
Вчера я был в библиотеке в Шпандау, чтобы найти материалы для своего сборника очерков, который я договорился выпустить в издательстве Oldenbourg. Я искал в основном произведения Флобера, Бальзака и Золя. Встретил своих бывших коллег, фройляйн Кёлер и Пробст, и сразу отправился в хранилище, чтобы отыскать нужные книги. Однако обнаружил, что произведения этих французских авторов отсутствуют. На мой вопрос дамы объяснили, что доктор Визер приказал убрать их, как и еврейскую и марксистскую литературу. Почему? Они пожали плечами и показали мне карточки множества новых романов, которые, по их словам, никто не читает. Вообще посещаемость библиотеки значительно снизилась, отчасти потому, что бывшие безработные теперь заняты, а отчасти потому, что массово закупленная нацистская литература не находит читателей. Я еще немного осмотрел фонды и понял, что доктор Визер, будь то по указанию свыше или по собственной инициативе, практически уничтожил одну из лучших библиотек, которые мы знали.
Кроме того, я узнал, что доктор Шустер, наш бывший сотрудник, теперь возглавляет новую библиотеку имени Хорста Весселя13 в Берлине – первую нацистскую народную библиотеку в столице рейха. Не хотелось в это верить, но это так. Шустер до 1933 года был убежденным католиком, и доктор Визер «боролся» с ним почти так же, как и со мной. Я никогда не слышал от Шустера ничего, кроме резко антинацистских и подчеркнуто католических взглядов. Он даже говорил, что из-за этого у него возникали конфликты с друзьями. И теперь этот человек, в котором я хоть и не видел большого ума, но хотя бы предполагал некоторую порядочность, стал руководителем нацистской библиотеки, вступив в СС. Единственное подходящее объяснение заключается в том, что его обманули насчет религиозной позиции СС, а перспектива улучшить свое положение, которое иначе оставалось бы недоступным, сделала свое дело. Так рождаются предатели. Его единственное оправдание, возможно, в том, что люди куда умнее него поступали не лучше…
В свою коллекцию курьезов, которая уже содержит несколько забавных вещей, включая странные размышления Бенно фон Мехова о Риме, я добавил заметку Вернера Финка14 из Berliner Tageblatt, которую он публикует еженедельно под заголовком «От меня – каждую неделю»:
«На большом собрании, где царила оживленная атмосфера, кто-то рассказал удачный анекдот – и тут же другой подхватил и стал рассказывать свой.
– Господа, окно открыто, – сказал я, – а мы здесь разговариваем довольно громко. Может, лучше его закрыть?
– Если уж быть совсем откровенным, – хотело в этот момент было сказать окно, вмешиваясь в разговор, – но оно всего лишь скрипнуло, ведь окна не умеют говорить. (Стены, впрочем, могут вмешиваться в человеческие разговоры, ведь у них, по крайней мере, есть уши.)
– Жаль закрывать, – сказала хозяйка дома, – на улице такая редкая, мягкая погода.
– И в самом деле, – согласился с ней кто-то, – было бы жаль. К тому же пусть все слышат, о чем мы тут говорим.
– Именно поэтому, – сказал я, – я и хотел закрыть окно, ведь большинство уже спит, а наша громкая беседа может их потревожить…»
И так далее, и тому подобное.
Этот косвенный способ письма Вернера Финка – двусмысленное жонглирование понятиями, при котором все всё понимают, – постоянно подводит его вплотную к концентрационному лагерю.
Так же, как, например, весеннее замечание: «Кто бы тут не был весел?» – с намеком на историю кинорежиссера Фрёлиха, якобы давшего пощечину Геббельсу15.
Эта миниатюра с окном точно пародирует новый немецкий способ разговаривать, когда люди собираются вместе.
«Немецкий взгляд» – это косоглазие: постоянное поглядывание направо и налево.
Поскольку Грета уже достаточно окрепла и может ходить, мы решили сегодня, в воскресенье, навестить доктора Х-берга и его супругу в их доме. Они сейчас живут здесь, в нашем поселке. Его жена с детьми постоянно проживает здесь, а сам он ведет практику в Берлине. Во время нашего посещения у них гостил коллега доктора, тоже еврей, мягкий и симпатичный человек. После кофе мы случайно услышали по радио Моцарта, его «Маленькую ночную серенаду», и на несколько минут погрузились в тишину. Коллега доктора задумчиво кивнул и произнес: «Вот это останется. А все остальное пройдет. Как вы думаете?» – обратился он ко мне. Мы оба вновь предостерегли их от легкомысленного отношения к политике властей в отношении евреев. Мы не верили, что это продлится вечно, но пока что конца не видно, и мы советовали каждому неарийцу покинуть страну, пока не станет слишком поздно. Однако оба они, казалось, не находили идею эмиграции привлекательной. Ограничения для доктора Х-берга пока вполне терпимы: его практика процветает, лишь его собаки (неприятного вида борзые с пружинистой походкой и злобными мордами) больше не могут участвовать в немецких собачьих бегах. Кроме того, он и его жена выглядели настолько по-арийски, что он, будучи к тому же воспитанным в протестантской вере, практически не ощущал себя евреем. Его друг выглядел куда более встревоженным и явно тяжело переносил давление со стороны властей…
20-го числа этого месяца мне предстоит на несколько дней отправиться на курсы в школу противовоздушной обороны в Биркенвердере, так как я окончательно согласился взять на себя местную подготовку. Чтобы отвлечься, по вечерам перечитываю «Мемуары охотника на лис» (Memoirs of a Fox-hunting Man) Зигфрида Сассуна1. Прекрасное произведение. Книга, в которой почти ничего не происходит, но которая передает спокойствие детства и юности, английские пейзажи, – это настоящее наслаждение, как с точки зрения содержания, так и благодаря классической простоте и ясности языка.
Кстати, в S. Fischer-Verlag обнаружил апрельский номер журнала The Criterion2 где в обзоре немецких изданий упоминался мой очерк о Шоу в Neue Rundschau. Рецензент отметил, что в вопросе протестантизма Шоу я «попал в самую точку». Это было весьма лестно, но также навело на меланхолические размышления, ведь это был единственный отклик на мою работу – и то из Англии! В Германии же – ни слова. У меня сложилось впечатление, что Шоу здесь так и не поняли, за исключением, пожалуй, Юлиуса Баба3. Фехтер в своей критике «Святой Иоанны» писал, что это не «поэзия». Это, конечно же, просто придирка.
С понедельника по субботу был на курсах в школе гражданской противовоздушной обороны в Биркенвердере. На занятиях собралось около 40 человек, в основном учителя из сельских районов, но также несколько ремесленников. Незадолго до этого здесь проходили обучение монахини из берлинского монастыря, и инструктор с восторгом отзывался об их усердии. Обучение носило полувоенный характер, но в целом проходило в непринужденной, товарищеской атмосфере. Мне все это пошло на пользу, хотя дома Грета переживала не лучшие времена. Сначала, едва я уехал, сбежал Джеки, а затем пришло известие о смерти моего шурина4. Наши соседи, молодая пара, поддержали Грету, которая не привыкла оставаться одна. Курсы были организованы с истинно немецкой тщательностью, и хотя многое казалось излишним, в целом они получились весьма информативными. Из всего сказанного стали очевидны две вещи: во-первых, война воспринимается как нечто неизбежное (хотя прямо об этом не говорилось), а во-вторых, столь же очевидной считается воздушная война против гражданского населения с использованием всех достижений дьявольской техники. Как объяснить это людям, не вызывая паники, для меня осталось загадкой. Нас постоянно убеждали, что при должных мерах защиты опасность можно свести к минимуму, а современная зенитная артиллерия с так называемым прибором управления огнем якобы обладает фантастической точностью. Один из молодых участников, служивший в зенитных войсках, рассказывал, что как только самолет попадает в прицел, он практически обречен.
Во время курсов вокруг Берлина проводились крупные маневры с полным затемнением. Это стало настоящей сенсацией: люди толпились на улицах, чтобы наблюдать жутковатое зрелище. В небе сходились лучи прожекторов, иногда выхватывая из темноты сверкающий самолет. Одним вечером наша группа отправилась в Берлин, чтобы посмотреть на происходящее. Поскольку маневры проводились в полнолуние, Фридрихштрассе и Унтер-ден-Линден представляли собой странное зрелище. Толпы людей заполнили улицы, освещенные голубоватым светом, словно все происходило на дне моря. Для народа это было наполовину пугающее, наполовину забавное зрелище: кафе были переполнены, автобусы с призрачной синей подсветкой тоже забиты до отказа. Все выглядело крайне жутко, чуждо и экзотично, словно все естественное вдруг умерло, и остались лишь фосфоресцирующие призраки.
Удивительно, как инструкторы обсуждали эти темы – деловито и даже с юмором, словно речь шла не о чем-то ужасном, а о чем-то совершенно обыденном. То ли людям не хватает воображения, то дело в чем-то другом – но они говорят о зажигательных бомбах и отравляющих газах, как о рецептах консервирования, словно это само собой разумеется, что каждая воюющая сторона будет безжалостно использовать авиацию просто потому, что техника позволяет это сделать. Мне это кажется безумием. Но что, если бы кто-то на курсах встал и заявил: «Убивайте каждого, кто пропагандирует воздушную войну, кто вообще говорит о войне!» И не только здесь, но и в других странах. Его сочли бы сумасшедшим и отправили в психиатрическую лечебницу – в любой стране. Это безумие, но так оно и есть. Ведь существует же эта вышедшая из-под контроля наука и техника, безудержно изобретающая, изощренная, умная и одновременно глупая, и никакой Бог не сможет ее остановить. Поэтому остается лишь как можно разумнее объяснять людям, как защитить себя от безумия, которое может разразиться в любой момент…
Гитлер заявил о своей готовности соблюдать нейтралитет Бельгии при любых обстоятельствах1. В конце сентября Муссолини посетил Берлин2, и в кинохронике его показали во время речи на Олимпийском стадионе. По сравнению с Гитлером он казался более человечным, непринужденным, здоровым – словом, нормальным. Во время речи, которую он произносил на немецком, он однажды, подняв плечи, с шумом выдохнул, словно говоря: «Фух, говорить по-немецки – это настоящая работа!» Это выглядело забавно и естественно. На стадионе – огромная масса людей, а на трибуне – один человек, стоящий перед ними, как перед инструментом, на котором он играет. Что общего у этой массы и у того, кто ею управляет? Он обращался к ним как к «товарищам». Но у человека не может быть сотен тысяч товарищей, собранных в такую плотную массу. При таком размахе понятия искажаются, и то, что он называл «товарищами» и подогревал остроумными репликами, на самом деле было лишь податливым материалом, который можно использовать для любых целей. На их месте можно представить любую массу, даже автоматов или роботов – ведь именно автоматизм массы, ее предсказуемость, придает таким мероприятиям их метод и характер. Уверен, что такие, как Муссолини, понимают это превосходно, как и Геббельс, возможно, даже лучше. Это создает циничное отношение к массам, на настроениях которых они играют. Остается вопрос, разделяет ли такое отношение Гитлер. Он – дух от духа массы, и создается впечатление, что он, по крайней мере, верит в то, что говорит, так же как и масса, которая ему рукоплещет. В то время как для Геббельса, вероятно, не имеет значения, верит ли он в свои собственные слова.
Мои курсы по противовоздушной обороне продолжаются и доставляют мне некоторое удовольствие, хотя не все так однозначно. Это своего рода замена моей прежней лекционной деятельности в народном университете. Мне очень не хватало контакта с людьми, с аудиторией. Одиночество за письменным столом порой переносится тяжело и требует какой-то компенсации. Но это жалкая замена. Занятия проходят в «Лебединой кружке», в здании, которое здесь служит чем-то вроде культурного центра, придавая всему происходящему уютный, деревенский колорит с атмосферой трактира, летнего отдыха и танцев по выходным. Слушатели – в основном женщины, которые трудятся добровольными помощниками, в пожарной команде и т. д. Поскольку курс состоит из пяти сдвоенных уроков, приходится растягивать материал. На самом деле его можно было бы изложить вдвое быстрее.
Приводя в порядок свой письменный стол и полки, я нашел экземпляр Berliner Tageblatt и иллюстрированный журнал, которые сохранил из-за двух изображений Гитлера. Первое – рисунок 16-летнего Адольфа Гитлера, выполненный неким Ф. Штурмлехнером из Штейра1. Оно было опубликовано в книге Гуго Рабича «Воспоминания о юности современного ученика Линцской реальной школы из времен молодости Адольфа Гитлера» (Jugenderinnerungen eines zeitgenössischen Linzer Realschülers aus Adolf Hitlers Jugendzeit) (издательство Deutscher Volksverlag, Мюнхен). Интересно, насколько достоверен этот портрет. Он не слишком лестный: на нем изображен худощавый юноша с заметно удлиненным подбородком, чувственным ртом и небрежно причесанными волосами. Лицо кажется бледным, взгляд устремлен вдаль. В целом создается впечатление, что перед нами человек, возможно, студент-богослов, который отвергает все земное без тени юмора – то ли потому, что утратил его, то ли потому, что никогда им не обладал. Он не выглядит особенно умным, но кажется, он способен быть одержимым какой-либо идеей. Однако в целом образ производит впечатление человека болезненного, истощенного и голодного…
Второе изображение – фотография этого года, на которой Гитлер, подняв руку, приветствует Муссолини перед отъездом. Его поза напоминает императорскую, с выражением непоколебимой решимости на лице. Однако в этой маске отсутствует какая-либо естественность: все черты напряжены, а чрезмерная правильность осанки скорее разрушает впечатление величия, напоминая скорее начальника вокзала, особенно из-за фуражки, которая сидит на голове так, будто он надел ее специально для такого случая. И здесь нет ни следа юмора, да и интеллекта, пожалуй, тоже. Хотя лицо не выглядит глупым, оно явно принадлежит человеку, который не способен замечать нюансы реальности. Для него все просто: если дело сделано, значит, сделано, и поезд должен отправиться по расписанию…
В газете был приведен отрывок из биографии, в котором утверждалось, что в юности Адольф был «необычайно дерзким юношей, полным жизненной энергии и идей». Затем, конечно, следуют упоминания о деревьях, на которые он якобы взбирался, – типичный для биографий великих людей мотив, призванный доказать, что в детстве он был «настоящим мальчишкой». Это странно контрастирует с изображением на рисунке. Более правдоподобным кажется второе сообщение, которое Berliner Tageblatt, возможно намеренно, поместила ниже. Оно принадлежит перу советника Хюмера2, у которого Гитлер учился в школе. Хюмер вспоминает лишь «неприметного, бледного мальчика», которого вскоре потерял из виду.
Мне кажется, рисунок все же подлинный.
[ГАЗЕТНАЯ ВЫРЕЗКА]
Внешность и привычки юного Адольфа Гитлера описаны его биографом, изучавшим окружение в годы его юности: «Адольф Гитлер в то время был необычайно резвым, жизнерадостным и полным идей мальчиком. Для него не существовало слишком высоких деревьев, на которые он не смог бы взобраться, никакие заборы не могли остановить его прыть, а его загорелые босые ноги легко преодолевали лужи, мокрую траву, каменистые тропинки и хвойный покров леса так же быстро, как и жнивье или мягкие луга». Биограф также отмечает, что с малых лет Гитлер был «ранней пташкой», отчасти из-за долгого пути до школы: «С весны до поздней осени этот мальчик всегда ходил босиком. Лишь с осени 1900 года, когда он поступил в реальное училище, Адольф начал носить обувь. Дома же он сразу же ее снимал. Все мальчишки в то время были закаленными, смуглыми, с вечно ободранными коленями, голенями и локтями. Его одежда до 17 лет состояла из куртки, коротких штанов, оставляющих колени открытыми, и длинных черных шнурованных ботинок. Шляпу он носил редко, а кепку – никогда. Однако в разгар лета он обычно надевал соломенную шляпу, так как в те времена люди гораздо больше опасались солнечных ударов, чем сейчас. Лишь в 1905 году в Штейре он стал чаще появляться в длинных брюках, без тогда еще почти неизвестных стрелок. Зимой он носил короткое теплое пальто, никогда не надевая длинного, и шерстяные перчатки, связанные для него матерью или сестрой».
«Когда я в 1901 году, приехав из Вены, получил постоянную должность преподавателя в государственном реальном училище в Линце, мне, среди прочего, поручили вести уроки немецкого и французского в классе IA[61], – пишет советник Хюмер. – В этом классе учился ничем не примечательный, бледный мальчик из соседнего Леондинга, чье имя позже заставит мир вздрогнуть. До 1904 года, то есть целых четыре года, я был классным руководителем этой группы и потому мог составить достаточно точное представление о своих учениках. В том году мальчик Гитлер покинул Линцское реальное училище, и школа потеряла его из виду, как и сотни других учеников, что, к сожалению, обычно и происходит в отношениях между учителями и их подопечными…»