Позавчера вечером к нам ворвался сосед, его глаза были полны ужаса. Он сообщил, что немецкие войска пересекли границу Австрии1. Он услышал это по радио, когда хотел послушать музыку, но передачу прервали экстренным сообщением. У меня мороз пробежал по коже. Мы долго обсуждали произошедшее. Сосед, молодой инженер, работающий в Siemens, был убежден, что это означает войну. Он казался растерянным и напуганным. В тот момент и мне казалось, что война неизбежна…
Сосед – человек тихий и замкнутый, избегающий шумных собраний. Грета считает, что он нацист, возможно, даже агент нацистов. Я в этом сомневаюсь. Его поведение скорее говорит об обратном. Его жена, напротив, весьма открыта и дружелюбна. Они никогда не обсуждают политику, но в этот раз он признался, что боится войны.
То, что с Австрией что-то затевается, стало ясно после встречи Шушнига2 с Гитлером. Однако оккупация за два дня до объявленного референдума стала настоящей бомбой. Даже голос Зейсс-Инкварта3, который несколько раз объявлял о случившемся по радио, звучал неуверенно и растерянно. Что будет дальше – одному дьяволу известно.
Нет желания заниматься чем-то, кроме как сидеть возле радио. Потом снова выключаешь его, потому что все это уже надоело до тошноты, и, охваченный беспокойством, включаешь снова. У нас теперь новое радио – хороший аппарат, купленный в рассрочку, и мы можем с комфортом слушать, например, как Гитлер въезжает в Линц. Все это звучит как народный праздник, и, похоже, именно поэтому никакой войны не случится.
Похоже, войны за Австрию и в самом деле не будет. Когда слушаешь репортажи о вступлении фюрера в Линц, создается впечатление, будто австрийцы только этого и ждали.
Конечно, у микрофона ставят «кого нужно», но многие, вероятно, вполне искренне приветствуют новый режим.
Меня на мгновение охватило некое подобие удовлетворения: вопрос, обсуждавшийся двадцать лет, наконец решен – аншлюс состоялся. Нацисты ведут себя так, будто это их заслуга, хотя Веймарская республика, которую они клеймят как «еврейско-марксистскую» (где, собственно, были эти евреи в правительствах 1918–1933 годов?), никогда не отказывалась от идеи объединения.
Один из участников событий в Линце рассказывал у микрофона, как они ждали «спасителя» на Бергхофе. Их сначала встретила сестра Гитлера, которая сказала, что Адольф спит, так как не спал всю ночь. В этот момент дверь открылась, и раздался голос: «Адольф не спит!» Тут появился и он сам.
Нельзя не признать, что Гитлер умеет использовать ситуации с невероятной решимостью и быстротой.
Но, боюсь, покоя нам теперь не видать…
Сегодня «день выборов»1. Гитлер заявил, что намерен ежегодно подтверждать правильность своей политики через народное голосование. Хитрость проста: вопрос формулируется так («согласен ли ты с уже свершившимся?»), что сказать «нет» – значит либо отвергнуть законные немецкие интересы, либо сам факт свершившегося. Остальное делает партия – давлением на избирателей или подтасовками результатов.
Даже здесь, в Шёнвальде, ходят слухи, будто урна для голосования имеет двойное дно или еще какую-нибудь хитрость, позволяющую идентифицировать голоса. Я в это не верю. На самом избирательном участке ничего подозрительного я не заметил: поведение председателя комиссии и обстановка выглядели вполне обыденно. Все происходило так же, как и раньше, внешне – абсолютно корректно.
Тем не менее это всего лишь фарс. Ведь достаточно просто сфальсифицировать результаты: кто станет их проверять или осмелится возразить? Представьте, что в результате выборов люди выскажутся против политики Гитлера, что тогда? Кто поверит, что такие результаты объявят, а тем более – что из них извлекут выводы?
Это правда: власть Гитлера растет с невероятной силой, возможно, даже больше, чем он сам мог себе представить. И до сих пор ему невероятно везло. Правы ли мы, внутренне говоря нет и отвергая все это? Кто прав – сила или истина? Великие исторические перемены далеко не всегда совершались самыми нравственными людьми своего времени, чаще как раз наоборот. И даже если творящие историю люди лично были безупречны, то то, что они создавали, было сперва не правом, а насилием, властью со всей сопутствующей ей тьмой, да, с подлостью, и с гекатомбами жертв – пока из злодеяния, силы, насилия не возникало то, что потом называют правом, новым правом, если угодно.
Но что, если эти парни добьются успеха и, следовательно, окажутся правы? Что, если история их узаконит? Это вполне возможно. Именно сейчас, на пике своих достижений, мудрый государственный деятель, политик с настоящим чутьем, выдержать испытание – именно на вершине уже достигнутого. Для этого нужно было бы обладать тончайшим чутьем, чтобы уловить правильный момент не только для действия, но и для недеяния, способностью взвешивать невесомые величины, которые подчас весят больше всего.
Если же я верю, что добром это не кончится, верю в глубине души, хотя на поверхности порой могу думать и обратное, – то происходит ли это лишь оттого, что я не перевариваю нацистов, или все-таки из объективного понимания? Я не знаю. И именно это мучительно: не знать и не иметь возможности узнать.
Знаю только, что национал-социалисты как тип людей вызывают у меня глубокое отвращение. Они кажутся мне чужой, невыносимой расой. Моя неприязнь к ним почти физическая, инстинктивная. Если выразиться более прямо: я чувствую себя путешественником, попавшим в племя каннибалов, чьи обычаи, традиции и взгляды кажутся странными, непонятными и отчасти отталкивающими. Нужно только быть осторожным, чтобы не вызвать их подозрений, иначе тебя съедят. Если держаться в стороне, все более-менее терпимо, и при ближайшем рассмотрении отдельные представители этого племени могут и вовсе оказаться вполне добродушными. Но они становятся опасными, когда их охватывает «дух», который разжигает их великий шаман с барабанами, трещотками и криками.
Но, возможно, все это лишь представления устаревшего, изжившего себя индивидуалиста, и должен признать, что такая точка зрения имеет свои слабости. Где же правда? Во что верить?
Среди противников национал-социализма есть такие – и, я думаю, их даже много, – кто ненавидит его лишь потому, что потерял свое положение или пост, или потому, что испытывает непреодолимое отвращение к любым ограничениям личной свободы, даже если они оправданы. Редко встретишь человека, который мог бы привести по-настоящему веские аргументы против этой власти и имеет четкую политическую позицию. Большинство, особенно из буржуазной среды, не готово приносить личные жертвы даже ради лучшего режима. Для них государство в сущности не более чем учреждение по обеспечению и охране их потребностей: они ругали республику за то, что она была недостаточно сильна, и ругают Третий рейх за то, что он слишком силен.
Куда более оправданным выглядит неприятие национал-социализма со стороны рабочих: у них отняли все политические права. И надо признать, это был мастерский ход. Ведь Гитлер у многих вызывает ощущение, что он – один из них: бывший безработный, рабочий, пролетарий, простой солдат, который чудом стал их вождем.
Но это еще не все. Слуга может оказаться выше своего господина, если занимает руководящий пост в партии или СА, а его хозяин – нет. Жильцы берлинских домов могут дрожать перед дворником, если он – блокляйтер. Какой-нибудь человек, в своей профессии не представляющий ровным счетом ничего, в политической жизни может олицетворять собой власть – и какую власть! И эта власть в самом деле открыта любому, совершенно независимо от происхождения, положения, богатства и сословия. Имперский наместник Мекленбурга – бывший батрак Гильдебрандт2. Такой «социализм» для многих с лихвой компенсирует остальных политических прав; он часто дает разрушительные плоды, но как техника господства над массами это колоссальный актив.
Если задуматься о том, что самый мощный приток сторонников партия получила после 1933 года, что эти приверженцы, скорее всего, окажутся ненадежными, как только перестанут видеть для себя выгоду, и что зачастую именно самые беспринципные элементы общества нашли в партии свои местечки, то становится ясно: режим может удержаться только в том случае, если сумеет обрести стабильность и время, чтобы перейти к более нормальному развитию. Однако шансов на это мало. Напротив, сама суть режима заключается в постоянном нагнетании, в стремлении к гигантомании. Его создатели одержимы идеей бесконечного роста, и эта мания может дорого им обой тись.
Значит, поддерживать себя эта система может только террором и пропагандой, а также за счет внешних успехов, которые, однако, быстро теряют свою эффективность. Это заложено в самой природе ее подхода, в ее механистическом понимании жизни и действительности.
Политических анекдотов ходит великое множество, и некоторые из них очень удачны, а некоторые весьма ядовиты – например, история о собаке, которую в одной деревне насмерть сбил автомобиль фюрера, где сидели Гитлер, Геббельс и прочие паладины режима. Машина останавливается у трактира, и Гитлер одного за другим посылает своих спутников внутрь – предложить хозяину компенсацию за пса, – и удивляется, почему никто из них не возвращается. В конце концов он отправляет туда Геббельса. Тот спустя некоторое время возвращается совершенно ошарашенный и сообщает, что застал остальных весело пьющими, а когда он прокричал глухому трактирщику в ухо: «Пёс подох!»[62], – ему тоже тут же предложили выпить за счет заведения…
Очень мил и при этом показателен, кстати, и другой анекдот: Гитлер осматривает крупный завод в Берлине и спрашивает директора, остались ли среди рабочих социал-демократы.
«Конечно, – отвечает тот, – процентов сорок. Но, – спешит он успокоить фюрера, – это незаменимые квалифицированные рабочие». Гитлер спрашивает: «Ну а от коммунистов-то предприятие, надеюсь, очищено?» «К сожалению, нет, – отвечает директор, – остальные шестьдесят процентов – члены КПГ». Фюрер в ярости: «А где же тогда национал-социалисты?» Директор удивляется: «Так они все национал-социалисты!».
Да, все именно так и выглядит. Если сегодня какой-нибудь иностранец путешествует по Германии и видит только то, что лежит на поверхности, не заглядывая за кулисы, то он и впрямь увидит народ, который неустанно трудится, демонстрирует абсолютную дисциплину, поддерживает порядок и чистоту. Повсюду кипит строительство, нищие исчезли с улиц, молодежь выглядит здоровой и сильной, в ее рядах чувствуется свежий дух. Даже если ему встретится человек, побывавший в концлагере, он ничего не узнает: тот не расскажет ничего даже собственной жене. Это, конечно, может показаться подозрительным, но иностранец может расспросить тысячи немцев, знают ли они что-нибудь конкретное о концлагерях, – и ничего не добьется, потому что они сами знают не больше него: только то, что концлагеря существуют и что пастор Нимёллер1, говорят, все еще сидит в Дахау. Вот и всё.
И если же этот иностранец будет гостить в семьях, то и там могут пройти недели, прежде чем он что-то услышит или почувствует. У него сложится двойственное впечатление: либо все немцы – нацисты, либо настоящих нацистов так ничтожно мало, что встретить их – большая редкость.
В Лейпциге нас прекрасно приняли у Паулы К.1. Это действительно стало настоящим отдыхом. Живем почти по-царски, нас балуют и окружают заботой. Паула стала набожной и всей душой ненавидит национал-социалистов, но при этом с теплотой и материнской заботой относится к своим маленьким племянникам, которые состоят в гитлерюгенде. Ну, с детьми это еще понятно; но как она уживается со своей сестрой, которая живет на том же этаже и искренне верит в идеи национал-социализма, – это ее секрет. Кстати, ее сестра великолепно готовит, и мы сполна наслаждаемся этими несколькими днями. Вчера слушали, как Томанер-хор[63] исполнял кантату Баха, – было неописуемо прекрасно.
Совместные трапезы проходят гладко, но только благодаря тому, что мы тщательно избегаем политических тем. Обычная картина! Верующие могут говорить что угодно, а инакомыслящие – ничего. В этом и заключается террористическая суть власти – в подавлении любого инакомыслия. Мысли задушить нельзя, но они не живут, если не могут сталкиваться друг с другом.
Это хорошо видно на примере господина фон Эйнзиделя, редактора Neue Rundschau, которому в начале этого года пришлось покинуть редакцию. Из скупых намеков Зуркампа мне стало совершенно ясно, что это произошло по политическим причинам: фон Эйнзидель стал «неудобным». Учитывая его пылкий характер, это неудивительно. Если он рано или поздно не хочет пасть жертвой господствующих сил, ему не остается ничего другого, кроме как уехать за границу. Но в этом случае он станет политическим трупом.
Растет напряженность в Чехословакии, что, конечно же, вызывает сильное беспокойство и в конечном итоге может предоставить нашему колдуну повод «с национал-социалистической решимостью и молниеносно» нанести удар2. Часто повторяемый тезис о том, что национал-социализм не предназначен на экспорт и не имеет никаких интересов за пределами Германии, либо основан на самообмане, либо представляет собой не что иное, как камуфляж. Учитывая уникальное положение Германии, ее открытые границы, которые не совпадают с этническими, и тот факт, что немецкие общины рассеяны практически повсеместно, невозможно ограничить национал-социалистическую доктрину рамками государственного права: невозможно удержать такое давление в пределах одной лишь внутренней политики, даже если бы сами господа этого хотели. Внешняя политика живет по собственным законам.
Вообще теперь все устроено так, что нигде на земном шаре не может произойти сколько-нибудь значительное изменение без того, чтобы его последствия не разошлись по всему миру. Возможно, это еще можно было себе представить триста – нет, по меньшей мере пятьсот лет назад. Но сегодня? Если торговец хлопком в Новом Орлеане больше не в состоянии платить по долгам, китайский батрак в Шанхае вполне может почувствовать этот удар.
Таким образом, необходимо организовать весь мир как единое целое. Кроме того, важно понимать, что на самом деле скрывается за различными «системами». Обычные термины, такие как «фашизм», «большевизм», «демократия» и тому подобное, говорят очень мало или вообще ничего не значат и служат лишь партийными цветами, знаменами. Но так же мало, как свастика или любой другой флаг говорит о реальном устройстве корабля, который идет под этим флагом, так же мало и эти понятия отражают реальность. Они похожи на плоские лозунги, которыми живет улица: смысл у них почти исключительно несодержательный и эмоциональный, с познанием он имеет очень мало общего – скорее, наоборот, заслоняет его. Между тем такие вещи и процессы крайне необходимо исследовать в их фактическом содержании и понимать, что они собой представляют.
Однако большинство людей, включая и политиков, живут в водовороте слов, имеющих очень мало общего с действительностью и в высшей степени затуманивающих способность различать. То, что кажется простым, вовсе не обязательно яснее и точнее: на деле это часто не простота, а примитивность, а примитивное всегда в чем-то спутано. Известно ведь, что, например, представления так называемых первобытных народов о мире по отношению к действительности вовсе не просты, а, напротив, чрезвычайно сложны и запутанны. По-настоящему простое тоже может быть сложным, но оно содержит эту сложность в простой форме и, главное, выражает ее так, что она становится очевидной, самоочевидной. Самые наглядные примеры этого дает музыка. То, что верно для нее, должно быть верно и в других сферах.
Но трудность еще и в том, что мы имеем дело с такими формами жизни и такими возможностями, для которых нет исторических аналогий – а значит, и нет готовых понятий.
В эти дни можно было затаить дыхание. Позавчера здесь состоялось собрание по вопросам противовоздушной обороны, созванное местным окружным руководителем (или как он там себя называет – черт их разберет, эти звания). Он велел закрыть двери и окна в задней комнате закусочной «Лебединая кружка», так как инструкции, которые он собирался озвучить, не были предназначены для посторонних ушей. Оказалось, следует ожидать войны.
Руководитель, по профессии школьный учитель, плотный, довольный собой человек, любящий потирать руки и, судя по всему, прекрасно чувствующий себя в новенькой форме ПВО (нам тоже предлагали обзавестись такой формой, но я об этом и думать не собираюсь – да и остальные тоже), излагал инструкции на «случай чрезвычайного положения», причем с таким самодовольным оживлением, словно речь шла хоть и о серьезном деле, но примерно такого же порядка, как праздничный обед или рождественский сюрприз. Хотелось бы знать, он притворялся или ему и впрямь было так уютно? По его типу скорее должно было быть наоборот. Но, похоже, некоторые при фюрере Адольфе Гитлере чувствуют себя настолько комфортно, что утрачивают всякое чувство меры. Остальные присутствующие выглядели подавленными и молчаливыми. Мы еще некоторое время сидели, пили кофе или пиво, и в воздухе витало ощущение оцепенения, которое мешало всем разойтись, словно каждый боялся выйти из комнаты. Но вдруг, уже около десяти часов вечера, появился мужчина, тоже в форме, кажется, Управления заводских организаций и обучения1 (кто их там разберет!), и с явными признаками радостного возбуждения воскликнул: «Чемберлен едет к фюреру!»2
Все выдохнули с заметным облегчением, расселись поудобнее, завязался оживленный разговор. Общее мнение – опасность войны миновала. Домой расходились уже явно успокоенные.
На улице этот самый учитель, ожидавший автобуса, сказал мне: «Война все равно начнется» – таким тоном, словно ему было бы жаль, если бы ее не случилось. Я едва удержался, чтобы не дать ему пощечину.
Ситуация с судетскими немцами представляется мне крайне запутанной. То, что чехи обращаются с ними не слишком дружелюбно, несомненно, хотя скандирующие лозунги перед добрым лордом Рансименом3 («Дорогой лорд, освободи нас от Чехословакии») производили слишком уж организованное впечатление. Мы слишком хорошо знаем, как это делается и как подобные «преследования» используются в пропаганде. На недавнем партийном съезде Гитлер уже основательно разработал эту тему, так что должно было сложиться впечатление, будто судетским немцам грозит почти уничтожение, если не вмешаться немедленно.
То, что подобные вопросы можно решать совершенно иначе, если этого требует политика, видно хотя бы по тому, как национал-социалисты обошлись с Южным Тиролем, которым без колебаний пожертвовали, или по официальному отказу от Эльзаса. Здесь же это им просто выгодно.
С точки зрения националистической идеологии у него, возможно, и есть аргументы, однако примеры Южного Тироля и Эльзаса доказывают, что для него вопрос национальной принадлежности далеко не всегда имеет значение. К тому же положение здесь особенно щекотливое: Эльзас еще имел естественную границу по Вогезам, тогда как судетские немцы географически отделены от рейха предельно ясно. «Вернуть» их без того, чтобы поставить Чехословакию в крайне уязвимое положение, невозможно – она окажется окончательно зажатой. Вероятно, изначальной ошибкой было создание этого государства в его нынешнем виде: это нежизнеспособное образование, как и урезанная Австрия. Все это – несостоятельные решения, придуманные господами в 1919 году в странной иллюзии, что подобное может иметь хоть какую-то политическую стабильность. Такие образования могут существовать лишь на основе федеративных отношений между государствами под общим управлением. Но попробуй-ка объединить этих фанатичных националистов под одной крышей!
Любопытно, как справится с этим Англия, или, точнее, Чемберлен. Война может привести к непредсказуемым последствиям…
Чемберлен прибыл во второй раз, на этот раз в Годесберг – что именно там происходит, не совсем ясно. Мне кажется, Гитлер, добившись своего, будет настаивать на новых требованиях. Атмосфера накалена до предела, как никогда раньше.
Гроза войны, кажется, вновь отступила после того, как Гитлер достиг соглашения с Муссолини, Даладье и Чемберленом в Мюнхене1. Правительство Праги капитулировало. В столицах ликуют толпы, и их настроения ясно показывают, насколько мало желания у людей здесь и за границей ввязываться в бой. Все вздыхают с облегчением. Теперь главное – сохранить этот статус-кво, что, вероятно, возможно, поскольку Англия, а точнее, правительство Чемберлена, похоже, не стремится к войне. Все будет зависеть от поведения Гитлера – удержит ли он ситуацию или нет.
Несколько раз с недоверием я разглядывал свою мобилизационную повестку, которая вступает в силу в первый день мобилизации. Желания идти у меня нет никакого – точнее, меня это просто пугает. Не возможные опасности, а тот организованный праздный режим, которому там неизбежно подчиняешься, тем более что в моем возрасте я, вероятно, уже не подхожу для строевой службы. Стоять в карауле в гарнизоне или сидеть в канцелярии – вот от чего мне действительно не по себе.
Мне непонятно, как человек, который только что преодолел порог двенадцатилетнего или, скажем, пятнадцатилетнего возраста, может всерьез считать, что война – это способ преодоления политических трудностей. В сущности, это совершенно устаревшие, архаичные и абсурдные представления. Безусловно, бывают случаи, когда необходимо защищать свою жизнь. Если кто-то ворвется в мой дом, угрожая грабежом и убийством, лучшее, что я могу сделать, – это прикончить негодяя, если на то у меня хватит сил. Точно так же, если на какую-нибудь страну нападут, она имеет полное право защищаться. Но в политической жизни редко бывают все так просто. Обычно все настолько запутано, что без компромиссов не обойтись. Что же касается войны для страны в положении, в котором находится Германия, то любой, кто обладает хоть каплей здравого смысла, может легко понять, к чему все приведет.
Настоящая опасность кроется в вооружении. Дело не только в угрозе применения силы, которая находится в руках власть имущих и искушает их использовать эту мощь. Само по себе оружие, с его непрерывным техническим прогрессом, огромными затратами, сложными взаимосвязями интересов, проникающими даже в научную сферу, словно подталкивает к тому, чтобы его применить. В конце концов, ни одна из вооруженных наций – без исключения – не создает столь дорогостоящий аппарат, включающий людей, машины, подвижные и стационарные объекты, капиталы, запасы и непрерывное производство, лишь для того, чтобы никогда его не использовать.
Мысль о том, что десятки государств постоянно наращивают подобные вооружения, дабы предотвратить именно то, для чего эти вооружения предназначены, настолько абсурдна, что вызывает лишь недоумение. Применение древнеримского принципа «Si vis pacem, para bellum» («Хочешь мира – готовься к войне») в современных условиях выглядит нелепо и лишено логики. На самом деле, такая политика, независимо от того, кто в ней участвует, ведет к войне. Или, если точнее, стремление предотвратить войну и сохранить мир, даже если оно искренне, настолько слабо и условно, что его эффективность близка к нулю, а значение сводится лишь к тактическим маневрам.
К этому добавляется еще и смена поколений: постоянно вырастают и взрослеют люди, которые не знают войны из личного опыта, игнорируют опыт старших и склонны считать войну чем-то вроде освежающего приключения или даже возможностью проявить высокие добродетели. Не могу забыть один утренний разговор в библиотеке, когда мы с коллегой, занимаясь каталогом, заговорили о тогдашнем изобилии военных романов, большинство из которых, по сути, выражали антивоенную позицию. Мы оба, как бывшие участники войны, без лишнего пафоса сошлись во мнении, что война – это «свинство», и что одного раза хватит на всю жизнь. Тут вмешалась юная практикантка Ф. и смело заявила, что война, мол, имеет и нечто возвышенное. «Как это?» – спросил я. Девушка, хрупкая, симпатичная, немного сутулая, лет двадцати от роду, нас изрядно озадачила. «Как? – переспросила она. – Но ведь война пробуждает лучшие качества: самопожертвование, товарищество, мужество». Что тут ответишь? Коллега буркнул, что ей бы сначала самой испытать это «свинство» – но такими словами идеалистического цыпленка не проймешь; в ответ обычно следует презрительное выражение лица – возможно, даже не без оснований. Я попытался объяснить иначе: в прежние времена были эпидемии – чума, холера, – которые тоже давали повод проявлять человеческие добродетели: взаимопомощь, жертвенность. Следует ли из этого сожалеть, что эти эпидемии удалось искоренить?
Она промолчала, но, судя по всему, ее это не убедило. По крайней мере, она не прибегла к самому глупому аргументу, которым до сих пор любят размахивать: войны всегда были, значит, они всегда будут. Вся нелепость этой логики становится очевидной лишь тогда, когда милионы людей расплачиваются за нее своими жизнями…
Воскресный вечер. По радио слушали «Музыкальное приношение» Баха – музыку непостижимого совершенства. Непостижимого, потому что в самых важных аспектах жизни, которые мы называем политикой, человек, очевидно, не способен достичь даже отдаленного подобия такой гармонии, тогда как в искусстве ему это порой удается. Возможно, именно поэтому произведения искусства вызывают чувство, близкое к грусти. И все же политика – величайшая задача, стоящая перед человечеством, можно сказать, задача в чистом виде.
В воздухе, которым дышит современный человек, как будто уже витает зародыш полного распада, сознательного разложения. Это установка, которая, вроде бы исходя из чрезвычайно развитого разума, ставит под вопрос и саму себя, и последние основания человеческого существования – и, возможно, в самой глубине сознания прямо стремится их уничтожить. Полное отсутствие наивности, здоровья; гипертрофия того самого духа, который и создал нашу современную цивилизацию. Иногда, на мгновение, я с содроганием понимаю, как у Джеймса Джойса возник его «Улисс», и, возможно, это было необходимо. Но еще большее содрогание охватывает, когда осознаешь, что такая опасность существует не только как литературный эксперимент или мировоззрение, перед которым бунт Прометея конца XVIII века кажется ребячеством, но и таится в реальной жизни – в политической и социальной сферах. Порой мне кажется, что все это движется к точке, где исчезнет всякая уверенность, основанная на иллюзиях, всякая мысль, порядок и все, что сегодня обещает человеку нечто большее, чем простое выживание. Останется лишь суровая почва элементарных фактов, или как бы это ни назвали.
Даже не знаю, как назвать то, что я имею в виду. И не из любви к скучному шпенглерианству2, хотя, вероятно, Шпенглер на три четверти все же прав: в решающем он терпит полный крах – там, где встает вопрос, что такое человек. Его прогнозы в целом верны, но то, что он предлагает в качестве человеческого, – это банкротство самого человеческого и предстанет столь же обнаженным, как и ценности, которые давно уже перестали быть ценностями.
Рано или поздно – и я замечаю, что эта мысль, промелькнувшая однажды, уже стала моим убеждением, – мы окажемся в состоянии, где у нас не останется ничего; в состоянии, при котором девять десятых всех вопросов и желаний, из которых сегодня состоит повседневная жизнь людей, станут просто смехотворными невозможностями, причем в таком масштабе, о котором большинство даже смутно не догадывается. И я сам не могу представить этого конкретно. Но есть в этом всем – в том, что еще кажется нам реальной тканью жизни, включая всю историю, традицию, идеи, – какая-то призрачная текучесть, какая-то неопределимая непрочность…
Нужно отгонять от себя такие мысли, иначе все начнет распадаться, и уже ничего нельзя будет делать – просто сойдешь с ума.
Сегодня днем в поисках чего-нибудь успокаивающего для чтения наткнулся на небольшую книгу, которую когда-то подарил нам Ноли Пфайффер, – Евангелие от Марка в переводе Романа Вернера1. Вернер утверждает, что его перевод точнее передает формальные особенности оригинала, чем традиционный перевод Библии. Мне стало любопытно, как такое возможно, и я принялся листать книгу, но вскоре увлекся, ведь я не перечитывал ее еще со школьных лет. Хотя истории были мне знакомы, теперь я увидел в них нечто, доступное лишь взрослому пониманию, – неизмеримую значимость этой личности.
Мы долго беседовали – в основном о том, существовал ли этот человек на самом деле. Но если его не было, то автор, создавший этот образ, должен был обладать непостижимым, почти сверхчеловеческим гением. Это невозможно – такое не выдумаешь. А если история повествует о реальных событиях, то остается лишь одна альтернатива: либо этот человек был в высшей степени безумцем, и тогда все дискуссии бессмысленны, кроме той, что объясняет, как из этого могла возникнуть мировая религия. Либо же Назареянин воплотил в себе такое человеческое совершенство, которое делает все остальное человеческое несовершенным. Но на самом деле это не альтернатива. Либо ты видишь в этом реальность, либо нет. Если же видишь, то заглядываешь в самую суть вопроса: что есть человек? И одновременно находишь ответ на него.
Невероятно счастлив этой находке. У меня такое ощущение, что с этим знанием ничто не может случиться. Возможно, оно уйдет, но в худшем случае останется память о источнике, из которого я однажды пил. Но разве можно потерять то, что однажды разглядел как истину? Истину!
Вдруг мне стало ясно, что то, что называют верой, чаще всего есть не что иное, как «принятие за истину того, чего не видишь». Но что, если видишь? Credo quia absurdum[64] – что это значит, если не такое: я «верю» в то, что вижу как истину и реальность, даже если это выходит за пределы любого другого опыта? Об этом следовало бы написать. Но и это было бы ошибкой: нужно просто жить этим, без претензий на исключительность.
Меня часто поражает, насколько воздействие таких книг, как произведения Хьюза2 или Фолкнера, не соответствует их истинному значению. Лишь спустя десятилетия некоторые литературоведы начинают понимать, что в этих книгах вещи описаны такими, какие они есть, и, по сути, книги содержат предостережения, на которые никто не обратил внимания. Ни одна книга, ни один писатель не в силах добиться, чтобы их предупреждения и прогнозы оказали решающее влияние. Они могут лишь видеть и высказывать то, что происходит с человеком: подобно врачу, который ставит диагноз у постели больного, с любопытством взирающего на него, после чего пациент оплачивает визит и продолжает жить как прежде, а то и хуже – отправляется за помощью к шарлатану.
Сегодня проезжал на «штадтбане» мимо сожженной синагоги. Погромы прошлой недели подаются как «спонтанный взрыв кипящей народной души»3. Хочется схватиться за голову и спросить себя: не лишились ли наши господа и властители рассудка? Антисемитский пункт программы НСДАП теперь, конечно, можно реализовать без каких-либо препятствий: закрытие еврейских предприятий, исключение евреев из университетов (хотя они уже и так были практически выдворены оттуда), запрет на участие в культурных мероприятиях… Кампания уничтожения начинается. Наш доктор Х-берг успел вовремя уехать во Францию, хотя ему следовало бы сразу отправиться в Америку. Жену и ребенка он оставил здесь; мы уговариваем ее как можно скорее уехать в Данию и не рисковать: лучше без гроша в Копенгагене, чем с деньгами – здесь. Но она никак не может решиться…
Во время выступления доктора Лея на совещании фюрера в Кобленце позавчера прозвучали следующие слова:
«С тактом и утонченностью благородных людей с этими паразитами не справиться… Не должно быть проблемы, за решение которой партия не готова взяться. Мы не знаем страха перед трудностями. Чем больше раскрывается природа человека, тем лучше для нашей идеи. Никому не позволим отрицать существование нашей расы!»
И в самом деле: с тактом и утонченностью благородных людей с нацистами не справиться…
Их «такт» заключается в том, чтобы заставить евреев оплачивать ущерб от погромов, устроенных их же бандитами. Они используют любую возможность, чтобы выжать из них миллиард рейхсмарок4, оправдывая это тем, что некий неразумный юноша в Париже по имени Гриншпан застрелил партайгеноссе фон Рата5. А господин Геббельс, самый «тактичный» из них, который когда-то удостоился «чести» сравнить евреев в человеческом обществе с блохами в животном мире, пишет в Völkischer Beobachter:
«Какой оказалась бы эта реакция, будь она организована! Ее не организовывали, не готовили – она вспыхнула спонтанно, исходя из самой нации. Нация следовала здоровому инстинкту… За считаные часы демонстрации и акции были прекращены…»
Этой фразой он, кстати, сам себя выдал. Если бы возмущение действительно исходило от всего народа, да еще и было бы выгодно правительству, даже самой диктаторской власти не удалось бы подавить его «за считаные часы». На самом деле в это никто не верит. Напротив, ходят слухи, будто даже некоторые члены партии внутренне дистанцируются от событий, а население в целом выражает скорее неодобрение, чем поддержку. Ходят слухи о таксистах, которые бесплатно подвозили спасающихся евреев, о штурмовиках СА, которые накануне предупреждали отдельных евреев об опасности. Правда это или нет, но сам факт, что такие истории распространяются, всеобщее осуждение и покачивания головами говорят сами за себя…
И самое удивительное в том, что эти безумные фанатики устраивают подобное в момент, когда наше внешнеполитическое положение выглядит крайне напряженным, а мир едва удается сохранить. У меня нет иного объяснения, кроме того, что они сознательно стремятся к катастрофе, хотят спровоцировать ее любой ценой. Или же эти господа настолько уверены в своей всесильности, что считают возможным позволить себе столь грубую демонстрацию, которая предоставляет зарубежным странам идеальный материал для антигерманской пропаганды? Просто непостижимо…
И все это ложится на наши плечи. Господин Геббельс собирает своих подхалимов на «скромный обед» в залах «Германии» и произносит очередные «золотые слова»:
«Кто-то хотел застрелить немецкого дипломата, чтобы обострить отношения между Германией и великими европейскими державами и вновь нарушить улучшающуюся международную атмосферу…»
Если это правда, то Гриншпан оказал господину Геббельсу неоценимую услугу, ведь ничто не может быть для него и его сообщников менее желанным, чем «улучшение атмосферы». Кроме того, господин министр пропаганды сделал примечательное заявление: немецкий народ «охвачен невиданным возмущением», которое, кстати, направлено не против людей, а только против их имущества. Геринг, по его словам, не стал медлить и «схватил проблему за рога».
«Эти указы были приняты потому, что, согласно национал-социалистическому пониманию государства, действия правительства всегда должны соответствовать воле народа». Теперь, добавил он, больше нет возможности нанести ущерб евреям через нападения на их магазины или предприятия, «поскольку их собственность в кратчайшие сроки перейдет в немецкие руки». Идеальная возможность для грабежа, не так ли? И «еврейский вопрос», провозгласил этот пророк нового порядка, «в ближайшее время будет решен таким образом, чтобы удовлетворить чувства немецкого народа. Этого хочет народ, а мы лишь исполняем его волю».
На все это можно ответить лишь одно: каждое из таких утверждений представляет собой полное искажение реального положения дел. Ни о каком «невиданном возмущении» народа в связи с убийством фон Рата не может быть и речи. Подобные реакции народа на отдельные события давно в прошлом. В дни Рурского конфликта еще случались спонтанные и единодушные отклики, пусть даже только в непосредственно вовлеченных регионах. Даже такие события, как убийство Ратенау, еще могли вызвать всеобщее волнение. Капповский путч провалился благодаря единодушному сопротивлению девяти десятых населения, особенно благодаря быстрым и решительным действиям рабочих масс. Это было, пожалуй, последнее спонтанное проявление народной воли без непосредственного участия министра пропаганды. С тех пор как пропагандисты взяли все в свои руки, а особенно после 1933 года, ничего подобного больше не происходило.
Власть предержащим удалось с помощью изощренного, а главное – монополизированного аппарата не только подавить любые самостоятельные проявления или выступления, но и уничтожить саму возможность их возникновения на психологическом уровне. Народ в целом уже давно дошел до состояния, когда может лишь пассивно реагировать на события, независимо от их характера, даже на эмоциональном уровне. Техника управления массами, доведенная до совершенства, привела к тому, что фраза «действия правительства должны всегда соответствовать воле народа» должна быть перевернута с ног на голову, чтобы отразить реальное положение вещей.
Более того, правильнее будет сказать, что ни о какой «воле народа» вообще не может быть и речи. Когда господин Геббельс заявляет, что лишь исполняет волю народа, это откровенная ложь. Скорее уж он пытается переложить ответственность на народ. Но этот народ уже давно лишен какой-либо ответственности, ведь он больше не является народом – это просто масса, эдакое тесто в руках власти, которая может вылепить из него все, что пожелает…
Вчера состоялся масштабный сбор пожертвований1, уличная акция, которая в Берлине превратилась в настоящий спектакль. На улицы вышли знаменитости – не хватало лишь Гитлера собственной персоной. Спустя месяц после погрома берлинцы развлекались, опуская монетки в кружки министров, боксеров, актеров, руководителей СС и прочих «звезд», надеясь вызвать улыбку у сильных мира сего.
«Здесь собирает пожертвования рейхсминистр фон Риббентроп! Министр смеялся и радовался, наблюдая, как берлинцы жертвуют деньги. В толпе звучали шутки и добрые пожелания. Звенели монетки. Оркестр играл песню о вересковой пустоши, двое рабочих пустились в пляс прямо на улице, другие подхватили песню».
Особой популярностью, судя по всему, пользовалась супруга Геббельса:
«Один мужчина, с трудом пробившийся сквозь толпу, вручил сборщице розу, которую та приколола к себе. Когда полицейский сказал: „Проходите, господа“, раздался женский голос: „Я просто должна взглянуть ей в глаза!“ Члены Имперской палаты литературы прогуливались по Лейпцигерштрассе в восточных костюмах. Среди них был даже эмир».
Какой будет Пепельная среда этого карнавала? Мы сидим здесь, вдали от суеты, в нашей гостиной за чаем, среди дубов с голыми ветвями, а вокруг царит воскресная тишина, воздух туманный, зимний. И хочется пожелать сделаться столь же забывчивым, как толпа, вести себя так же по-детски, мечтать о том, чтобы поймать взгляд госпожи Магды Геббельс, танцевать на улице, бродить в образе восточного шейха и наслаждаться чувством, что можно сунуть монетку министру. Но от всего этого мы отрезаны.
Двадцать пять лет назад в Мюнхене и во Франкфурте меня влекло в толпы народа, на улицы и площади, потому что тогда существовала великая сплоченность, сильное чувство правоты и общности, которое объединяло народ, думавший действительно только о своей защите, шедший на войну не ради императора, а ради Отечества и впервые осознававший свое единство. А те немногие, кто оставался в стороне, были либо утопическими идеалистами, либо трусами. Это был подлинный энтузиазм, в старом смысле этого слова, еще не отягощенный истерией. И мы, молодые, смутно чувствовали, что такое должно было прийти, по причинам более глубоким, чем просто политика. Что мы тогда знали о политике? Почти ничего. Пропаганда? Почти неведомая вещь. Мы не любили войну ради самой войны. Перед нами стояла судьба, от которой многим втайне делалось жутко; мы ощущали дрожь перед чем-то огромным. Но мы принимали эту судьбу, потому что считали ее справедливой. С какой-то внезапностью, словно повязка упала с глаз, нам стало ясно, что мы – народ и что речь идет о нас, о народе; потому мы мало думали о «вождях» – их дело было вести, но полубогами они не были. То, что пришло потом, стало тяжелой школойм, стало суровой школой разочарований и уроков…
Тогда я и стал немцем – из американца, который по собственному опыту едва знал страну своего рождения, но все же во многом смотрел на вещи иначе, чем мои немецкие товарищи. Быть может, чуть более космополитично – или, по крайней мере, так, что у меня никогда не исчезало сознание: и за горой живут хорошие люди. Точнее говоря: я мог быть немцем с такой безоговорочностью, которая всегда оставалась недоступна всякому местечковому патриотизму и всякой партийности. Потому что рядом с множеством местных немецких патриотизмов – или, вернее, над ними – существует еще и общий дух, воображающий, будто «немецким духом» должен исцелиться мир, не замечая при этом, что мир к этому не питает ни малейшей склонности.
Но на войне я познакомился с немецким рабочим и крестьянином и знаю, чего они стоят. Я научился никого не идеализировать и относиться к идеалам с недоверием. Но я не разучился быть немцем. Хотя мне совершенно ясно, что именно это может изолировать, а то и поставить под угрозу любого немца. Мы уже давно изолированы здесь, в нашем домике, и часто это замечаем. Я не нахожу понимания для идеологии нынешних властителей, за исключением одного: они – властители и сохраняют свою власть любыми средствами, дозволенными и недозволенными. Какое это имеет отношение к народу? Никакого, если только народ не вырождается в простую толпу, в безликую массу, а он уже на пути к этому. Как он устоит, если начнется война?
Кольцо вокруг евреев сжимается все сильнее. В Берлине названы округа, которые евреям запрещено посещать2. Им настоятельно рекомендовано освободить определенные квартиры в западной части города и переехать в районы, которые, судя по всему, предназначены исключительно для них. Это начало геттоизации. Удивляться такому может лишь тот, кто не видит, что нацистские власти реализуют свою программу лишь там, где уверены в отсутствии малейшего сопротивления, действуя в своей, уже хорошо известной манере: бьют там, где слабее всего ответный удар. Однако подход к еврейскому вопросу несколько противоречит их же собственной теории: если, по их мнению, евреи действительно представляют собой мировую силу, как утверждают нацисты, то они вступают в схватку с этой самой мировой силой. Но, как у них запутано почти всё, так запутано и это. Тактика – бить всякий раз самого слабого противника – идет рука об руку с, возможно, неосознанной тягой вызвать катастрофу большого масштаба.
Гитлер – самая противоречивая фигура в мировой истории, человек глубоко сумбурной натуры. Наиболее яркое впечатление о нем я получаю из его речей, – их надо именно слушать, а не читать. Его голос мне сильно неприятен – и не только тогда, когда он начинает срываться на визг. И все же нередко оказываешься захвачен, удивлен страстностью говорящего, которая, несомненно, подлинна.
Порой у него рождаются кое-какие идеи, остроумные формулировки, и в целом он обладает определенным даром искусно создавать контрасты. Кроме того, он, должно быть, многому научился с начала своей карьеры: его словарный запас не беден, и он использует значительный объем знаний и понятий, причем в такой форме, которая у менее искушенных слушателей создает иллюзию всесторонней образованности. Безусловно, у него естественная способность быстро схватывать и комбинировать идеи, своего рода актерский талант, характерный для его народа, но именно это и мешает ему углублять приобретенные знания.
Он обладает ровно тем объемом знаний, который талантливый человек, не утруждая себя изучением основ, может приобрести, так сказать, между делом; этого хватает, чтобы рассуждать обо всем на свете, не умея по-настоящему ничего. Отсюда и роковая власть полуправд – тех самых, которые всегда кажутся неопровержимыми именно потому, что так легко усваиваются. В сочетании с находчивостью Гитлера и его ораторской страстью даже для более критичного слушателя это придает его речам определенную убедительность, которая перекрывает даже отвратительно шаблонный немецкий язык, которым он пользуется. Этот язык берет свое начало из 80-х годов XIX века, эпохи, когда даже ученые, такие как Эрих Шмидт3 и Виламовиц-Меллендорф4, разучились писать на хорошем немецком. Особенно бросается в глаза склонность ставить определение с неопределенным артиклем после подлежащего (например, «это достижение является огромным»), что придает его стилю откровенно старомодный характер, несмотря на типичные модернизмы – например, постоянное использование субстантивированных глаголов. То, что эти языковые ошибки находят отражение в прессе и литературе, само собой разумеется, и язык продолжает стремительно обесцениваться.
В целом он производит впечатление человека чрезвычайно сложного, противоречивого, спутанного: огромная энергия и сила воли – при патологически неустойчивой внутренней жизни. Внешняя скромность – и болезненная жажда значимости. Наивность – и глубокая хитрость. Хороший тактик – и безнадежно невежественный стратег. И все это скреплено маниакальной одержимостью утвердить самого себя. Ведь его «идея» – это он сам, его способность увлечь за собой целый народ, преодолевая любые преграды. Порой кажется, что он не обычный человек, а демон. И в нем действительно есть что-то демоническое, что-то, что движет им – хотя он сам этого не осознает – и ведет его к роковому концу.
Однажды он произнес речь, особенно показательно это обнаружившую; не помню уже точно когда. Речь была обращена к Англии и должна была разъяснить наше положение и нашу точку зрения в вопросе взаимопонимания. Первая половина была убедительна: я невольно вслушивался. Разумные положения, вполне пригодная основа для серьезного разговора. Возможно, это было не совсем его, или же под влиянием более разумных советников он сумел на время взять себя в руки. Как бы то ни было, в основном с ним можно было согласиться. Но затем он вновь вернулся к своим собственным достижениям, а точнее, к достижениям национал-социализма, к тому «чуду», которое его никогда не отпускает, и тут все пошло наперекосяк: он заговорил о вещах, вообще не относящихся к делу, например, о немецком театре, который, по его словам, находится на недосягаемой «мировой высоте», и о том, как мы счастливы, что наконец избавились от проклятого парламентаризма, и так далее. Короче говоря: левой рукой он тут же разрушил все то, что только что выстроил правой. Оставалось вздохнуть с безнадежным чувством: ничего не поделаешь, этот мастер саморекламы не усвоил даже азов политического поведения. Это было для него типично.
Вот тут и проявляется тот демон, который внушает ему чувство собственной исключительности, чувство, что он – единственный, «неповторимый», тот, кто затмевает всех, кто был до него и будет после. Однажды я беседовал с господином фон Эйнзиделем, бывшим редактором Neue Rundschau, о загадочном феномене: почему так много людей, судя по всему, не понимают, с кем имеют дело, когда речь идет о таких властителях. Я сказал тогда, что достаточно посмотреть на юмористические журналы – на тот человеческий тип, который в них изображается: эти фигуры, которые, по сути, вовсе не смешны и уж тем более не комичны, а гротескны настолько, что спсобны отбить всякое чувство юмора. Эти круглоголовые кошмарные фигурки, конечно, карикатуры, но карикатуры на некий единый тип – тип подчеловеческого душевного склада: демонического, пусть и мещанского. Примечательно, что я никогда не видел, чтобы кто-нибудь в парикмахерской или кафе, листая такие журналы, смеялся или хотя бы улыбался над рубрикой «Юмор». Эйнзидель предложил мне написать об этом статью. Но это опасная тема.
Зуркамп предложил мне поработать в издательстве S. Fischer в качестве редактора англо-американской литературы. Сначала на пробный срок до конца марта 1939 года с фиксированным месячным окладом в 300 рейхсмарок5. Могу работать из дома и приходить в издательство только раз в неделю. Такое предложение кажется мне поистине щедрым. Во всяком случае, оно временно выводит меня из вечной финансовой неустойчивости – теперь я знаю, что в следующем месяце у нас будет какой-то доход, чего раньше я никогда не мог точно предвидеть. И, возможно, я смогу с большим спокойствием заниматься своими собственными проектами. Искренне благодарен Зуркампу за это.