Со времени последней записи прошло почти полгода. Зима все еще холодная, держится мороз от пяти до десяти градусов, хотя мы уже пережили несколько теплых недель, когда появились первые подснежники. В декабре произошло потрясшее нас событие: умерла жена моего шурина1. Грета очень подавлена. Странная вещь: эта женщина стала по-настоящему близка нашей семье лишь после своей смерти. То, к чему она стремилась при жизни, ей удалось достичь лишь сейчас, но без возможности самой этим насладиться. Или все не так? Мы начинаем понимать, что только через смерть раскрывается вся полнота человеческой жизни…
Зима, несмотря на некоторые трудности, понравилась нам даже больше, чем лето, благодаря большей тишине и покою. Из-за плохих дорог гостей из Берлина стало меньше. Тишина, особенно по вечерам, была почти осязаемой, словно оболочка. В такое время это неоценимо, когда часто уже не знаешь, на что направить мысли, чтобы нащупать что-то прочное вне самого тесного круга – жены, дома и сада. Не говоря уже о собаке: трудно представить себе более преданное существо. Птицы, которых мы кормим и за которыми наблюдаем – синицы, лазоревки, поползни, хохлатые синицы, дрозды, пестрый дятел и прочие крылатые создания, спящие деревья, наполовину промерзшая земля, тепло нашего дома, наши трапезы и короткие прогулки до почты или магазина – всего этого могло хватить с лихвой… Если бы! Но почему же этого недостаточно? Потому что мне нужно зарабатывать. А если бы нам и хватало на жизнь – почему все равно хочется большего? Оставить после себя что-то, что переживет тебя, проживет дольше тебя самого? Вот тут и начинается все то, что уже не так прочно и несомненно.
Немецкое – или, вернее, немец – сидит теперь у нас внутри теснее, чем когда-либо: сковывает, порой буквально сдавливая грудь. Власть Гитлера – это уже не просто власть Гитлера. Иногда почти кажется, будто он сам превратился в фигуру второго плана, в вывеску. Однако это ничуть не ослабляет этой тяжести в груди…
Трудно даже сказать, в чем именно оно состоит. Лично нас никто не трогает; здесь, в глуши, пока мы не выходим из своего леса, мы вообще ничего не замечаем от партии. Но стоит оказаться в Берлине, как видишь и слышишь всякое – не обязательно что-то значительное; чаще это мелкие, сами по себе ничтожные эпизоды, которые и поддерживают это гнетущее чувство. Например, вот такой небольшой эпизод в автобусе: вечером, перед отправлением, напротив меня садится маленький человек, по профессии садовник, а по совместительству ночной сторож в поселке. Я знаю его, потому что однажды мой Джеки загнал его в угол; он робкий, довольно простодушный, разговорчивый, но совершенно безобидный человек. Входит крупный широкоплечий парень в черной шляпе-котелке, неприятного вида, такой, какими иногда изображают киношных детективов в штатском, садится рядом с маленьким человеком и, после того как громко поприветствовал весь автобус баритоном «Хайль Гитлер!», начинает беседу погоде, возможных заморозках и тому подобном. По ходу беседы садовник невинно замечает: «Жестокие долго не правят». В народе это выражение имеет широкое хождение, в особенности когда разговор идет о морозной погоде. Что делает здоровяк? Он наклоняется вперед, откашливается и, чеканя, каждое слово, говорит: «Я что-то не совсем понимаю, что вы имеете в виду, господин…» Маленький человек, видимо, не осознавал, насколько близко в тот момент оказался к концлагерю…
Или вот еще одна история: молодая мать едет в автобусе вместе со своей маленькой дочкой лет четырех-пяти, которая стоит на сиденье и с интересом смотрит в окно на улицу. Перед остановившимся автобусом прохаживается молодой штурмовик. Вдруг девочка спрашивает: «Посмотри, мамочка, этот молодой человек ведь сюда не зайдет, правда?» Мать поспешно прикрывает рот дочери рукой и испуганно шепчет: «Тсс, тсс!»
И это называют «народной общностью». С таким же успехом можно назвать это отравлением народа. Более серьезный случай произошел с еврейским врачом Х. в Шпандау, которого лишили права заниматься медицинской практикой, хотя он участвовал в мировой войне и имеет «Железный крест» первого класса – доказательство того, что он проявил мужество в бою. Способный, всеми уважаемый врач. Самое низменное в этой истории – то, что его арийские коллеги, включая тех, кто поддерживал с ним личные отношения, немедленно прекратили с ним всякое общение…
Капиталистическая изнанка национал-«социализма», похоже, сместила баланс в свою пользу. Со временем даже самый простодушный «старый боец» должен прозреть.
Мне рассказали об одном случае, когда член партии с 1926 года, то есть проверенный боец, был признан слишком старым для службы в рейхсвере. Возможно, ему еще удастся стать адъютантом в одной из штурмовых бригад.
Наконец-то холода начинают отступать, и маленький садовник оказался прав относительно своих суровых хозяев. Жаль, что политические условия не меняются так же легко, как времена года.
После обеда прочитал «Как делался мир в 1919 году» Николсона2 – чрезвычайно интересная книга. Больно осознавать, на каких морально и практически несостоятельных основаниях был заключен тот мир. Два спокойных дня без посетителей. У нас такое чувство, будто мы постоянно принимаем гостей. Завтра едем в Берлин…
Позавчера провел целый день в Берлине, и этот день прошел впустую. Все поездки к редакторам и издателям кажутся бессмысленными; мне кажется, лучше было бы завершить какую-нибудь работу, например книгу о Конраде, чтобы показать результат, вместо того чтобы тратить время на подобные визиты.
Кто-то намекнул, что многие двери открылись бы быстрее, если бы я носил значок со свастикой в петлице. Но я отказываюсь от этой спасительной меры, тем более теперь. Все должно идти своим чередом. Вечером пошли в кино, смотрели американскую картину «Светлая мишень» с Грейс Мур. Вполне неплохо, хоть и с той странной заменяющей атмосферой, присущей большинству фильмов. Очень красивое пение, которое разбудило в нас желание послушать оперу.
Газета Reichswart была запрещена из-за статьи под названием «Мы ведь совсем одни». В статье некий двадцатилетний автор жаловался на недостаток социализма в нацизме. Одновременно Геринг выступал перед рабочими в Гамбурге, заявляя, что теперь нужно быть «более радикальным социалистом и националистом».
Сегодня закончил небольшую статью о технике описания Штивтера в «Витико» и кинотехнике, которую хочу предложить Флехтнеру из B. Т.4. Недавно Флехтнер принял меня весьма любезно и был очень внимателен.
Наконец-то потеплело, сегодня вечером +5°.
Читая речи и статьи Ленина, понимаешь, насколько они противоположны утверждениям наших властей. Отличное замечание Ленина: «Когда мы, которым предстоит многому научиться, утверждаем, что два плюс два равно пять, мы все же способны усвоить, что это утверждение неверно. Другие же утверждают, что дважды два равняется стеариновой свече, и это заявление бессмысленно»[33]. Сказано превосходно и применимо ко множеству заявлений наших господ.
Сегодня вечером (в воскресенье) по случаю 15-й годовщины основания партии перед партийными соратниками в Мюнхене неожиданно выступил Гитлер5. Все те же напыщенные лозунги[34] без каких-либо фактов. Несколько удачно подобранных фраз, громкие аплодисменты. Он пообещал своим людям достижение целей через несколько сотен лет, возложив надежды на будущее сторонникам. «Мы», мол, все еще носим в себе слишком много прошлого. Возможно, в этом он прав; вообще он прав во многом – когда бывает прав, хотя это обычно банальные истины.
Тем не менее очевидно, что он всеми силами пытается сдерживать любые социально-революционные порывы своих сторонников. В политике обещания и их выполнение – две разные вещи. Несмотря ни на что, в конце выступления прозвучали бурные возгласы «Хайль!», но вскоре они заметно поутихли.
«Весна идет». То есть до цветения еще далеко, но в феврале – начиная с 14-го числа – стало теплее.
Недавно разговаривал с матерью; она дала мне книгу Река-Маллечевена Acht Kapitel für Deutsche («Восемь глав для немцев»)6. В B. Т. (Berliner Tageblatt)[35] отказались ее рецензировать. Прочитав книгу, я тоже вынужден отказаться от нее, то есть от самой книги. Я бы охотно написал о ней, но в отрицательном ключе. Несмотря на множество важных прозрений, Рек не может избавиться от идеологии, корни которой уходят в юнкерство, а всякая – то есть комплекс представлений исторически отживших сословий – ведет в чистое ничто. Типичная идеология без идеи заканчивается апокалиптическим культом смерти. Это одно из самых удручающих явлений, что можно себе представить. Отсюда и недисциплинированность Река, грубоватый эстетицизм с пессимистическими выпадами, которые совершенно не к месту и излишни. Ганди он называет «гусекрадом». Что это, если не детская выходка?
Жизнь для него потеряла смысл, и он открыто об этом говорит. Поскольку он уравнивает человеческую жизнь с жизнью природы, что является проявлением завершенной инфантильности, недостатка ума и разума, естественно, здесь теряется всякий смысл. Несмотря на некоторую видимость апокалиптического сознания (или бессознательности), он абсолютно нерелигиозен. Или, скорее, дорелигиозен, то есть примитивен.
Политически он скатывается в худшую форму романтизма, чья личная честность ничего не меняет в его отчаянной бесплодности. Бесплодный и, как обычно в таких случаях, экзальтированный до состояния оргии. Как люди с больными легкими.
Начал заново писать статью о Стифтере – предыдущий вариант никуда не годился. В целом идея довольно посредственная, но я стараюсь выжать из нее все возможное, даже если это будет непросто.
Сегодня отмечается возвращение Саарской области1. Наш молочник, которого зовут Лейнхерр, заметил, что вновь вывешены флаги, и выглядел довольным. Я сказал ему, словно искуситель в пустыне: «Теперь осталось лишь вернуть Эльзас»2. Он тут же ответил, что мы тоже его вернем. Мне не хотелось напоминать ему, что Гитлер публично отказался от Эльзаса3. Этот молочник любит следить за порядком, однако у него самого есть надзиратель на ферме, как однажды рассказала его пожилая свекровь, милая старушка, которая обычно развозит молоко: «Ох, теперь у нас дома есть политический руководитель!» – сказала она. «И кто же это?» – спросил я. Она ответила: «Наш собственный работник! Надо быть крайне осторожными!» Мы до конца не понимаем, что такое «политический руководитель», но кажется странным, когда слуга занимает положение выше своего хозяина.
Гитлер говорил перед жителями Саарланда4 взволнованным голосом – он умеет мастерски манипулировать настроением толпы, и это, похоже, стало его жизненной стихией. «Будьте верны!» – почти умолял он, и казалось, будто при этом простирал руки вперед. Это у него получается; наш садовник как-то сказал мне, когда из громкоговорителей в лесу доносилась одна из речей Гитлера, а тот вновь кричал: «Разве так говорит государственный деятель? Это ведь не государственный деятель, а какой-то крикун!» И в самом деле, это не политик, а комедиант, сознательный или бессознательный. Но тем более страшно, если он делает это бессознательно.
Руководитель издательства S. Fischer[36], господин Зуркамп5, у которого я вчера был, чтобы справиться о своей статье6, жаловался на трудности, которые начнут возникать из-за введения Имперской палатой культуры арийского параграфа. Впрочем, он, кажется, заинтересовался. Обещал прочитать мою пьесу…
Газета сообщила сегодня, что Фуртвенглер отозвал статью о Хиндемите7. Приятно видеть, что Фуртвенглер нашел в себе смелость (в сущности, вполне естественную) открыто выступить в поддержку критикуемого властями Хиндемита. Интересно, какое давление заставило приличного человека пойти на попятную. Но почему старый Рихард Штраусс решил отправить поздравительную телеграмму Геббельсу8 в связи с делом Хиндемита? Этот человек, пресыщенный успехами, долгие годы сотрудничал с ныне подозреваемым в полуеврействе Гофмансталем, а недавно еще заказал либретто для оперы «Арабелла» у полнокровного еврея Стефана Цвейга. Кажется, этот виртуозный композитор просто не может достаточно быстро выразить свою преданность антисемитам. Отсутствие принципов, нравственная трусость…
[ГАЗЕТНЫЕ ВЫРЕЗКИ]
…ФУНТИК!»
ЗЕМЛЯ ИЗ СААРСКОЙ ОБЛАСТИ НА УЛИЦАХ МЮНХЕНА ДЛЯ «ЗИМНЕЙ ПОМОЩИ»
ОТ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА
Мюнхен, февраль
В Мюнхене и его ближайших окрестностях недавно продавались маленькие пакетики с землей из Саарской области в пользу «Зимней помощи». Как сообщает местная пресса, у вокзала в пригороде сборщики встретили солидную крестьянку, которая направлялась к поезду и поначалу отнеслась к предложению купить землю из Саара с большим недоверием. Потребовалось изрядное красноречие со стороны сборщиков и немало времени, чтобы она, казалось, поняла, в чем дело. Но затем она с гордой улыбкой проговорила: «Ну что ж, скупой себя не считаю: дайте мне, ради Бога, фунтик».
«МОСТ НАРОДНОГО ЕДИНЕНИЯ» В МАГДЕБУРГЕ
В воскресенье утром, как сообщает наш корреспондент из Магдебурга, на Танненбергплац перед городским театром в Магдебурге в знак национальной солидарности был торжественно открыт «Мост народного единения». Все жители Магдебурга должны пройти по этому «Мосту народного единения», записаться в Золотую книгу милосердия и принести свои пожертвования тем, кто все еще страдает от нужды. Уже в воскресенье по этому деревянному «Мосту народного единения», украшенному гирляндами из хвои, прошла большая часть жителей Магдебурга.
ДОКТОР ЛЕЙ ОТВЕЧАЕТ ПРИДИРЧИВЫМ КРИТИКАМ
Мы задали людям новое направление
«Мы сознательно и целенаправленно задали людям новое направление. На предприятиях всякая политика, связанная с заработной платой, намеренно исключена. Основной акцент был сделан на вечные духовные ценности, которыми особенно богат немецкий народ. Эти ценности необходимо развивать и дальше, ведь существуют еще нераскрытые сокровища, ожидающие своего часа. Мы также должны понимать, что ни один народ еще не погиб от того, что жертвовал собой».
Все эти идеи, которые всегда служили основой для Немецкого трудового фронта как сообщества всех трудящихся, теперь оформлены фюрером в виде тонко продуманного указа (о реорганизации Немецкого трудового фронта). Однако едва этот указ был обнародован, как сразу же нашлись те, кто вечно сомневается, умничает и придирается, – эти вечные спорщики и критиканы, которые с поднятым пальцем вопрошают: «Адольф Гитлер подписал этот указ как рейхсканцлер, как рейхспрезидент или как лидер партии?» Для нас это совершенно неважно. Нам достаточно одного – того, что под этим указом значится имя Адольфа Гитлера.
ПУНКТЫ ДОГОВОРОВ ДОЛЖНЫ СОБЛЮДАТЬСЯ
На днях земельный суд Бохума вынес непростое решение. Хотя сам по себе предмет спора не представлял особой важности и интересовал лишь узкие промышленные круги, принципиальная сторона дела и его контекст заслуживают внимания. Крупная промышленная группа в конце прошлого года вынуждена была провести санацию: акционеры и кредиторы понесли значительные потери, и особенно остро встал один второстепенный вопрос. Предприятие гарантировало акционерам дочерней компании определенный размер дивидендов, и теперь эту гарантию пришлось отменить. Один из акционеров дочерней компании, что вполне понятно, не согласился с таким односторонним изменением условий договора. Хотя промышленная группа, можно сказать, действовала с позиции силы и хотя ранее экономический советник Бохумского округа заявлял о недопустимости того, чтобы спекулятивные акционеры ставили под угрозу санацию предприятия и благополучие тысяч рабочих, этот акционер все же отстоял свои законные права.
Суд в Бохуме вынес решение в его пользу: промышленный концерн обязан выплатить акционеру гарантированные дивиденды. В ходе судебного разбирательства стороны погрузились в глубокие морально-социальные дискуссии. Акционеру, который настаивал на своем праве, предъявлялись обвинения в нарушении норм морали, принципов добросовестности и в крайнем эгоизме. На это он ответил: «Договоры заключаются для того, чтобы их соблюдать, и этот принцип остается в силе даже в условиях современного национал-социалистического государства». Аргумент возымел действие: суд поставил верность договору выше соображений общественной пользы, которые в данном случае, очевидно, не были признаны достаточными для отмены обязательств.
Мы видим, как носители буржуазной культуры терпят крах с такой же очевидностью логического доказательства, а вместе с ними и сама культура. Это главная тема многих наших бесед с Гретой. Огромный комплекс проблем…
Это сильно напоминает тот плакат из оперы Брехта-Вайля «Махагонни», где было написано: «За справедливое распределение земных благ!» Но вопрос этих дотошных придир внезапно вскрывает вполне резонную проблему: в каком, собственно, государственном строе мы живем? Партия пришла к власти при помощи Веймарской конституции – пусть и с некоторой «поддержкой», уже никак не конституционной. Так действует ли эта конституция еще или нет?
Субботний полдень. Постепенно теплеет после нескольких холодных дней, последовавших за прекрасными днями Пасхи. До вчерашнего дня нам практически всегда приходилось топить печь.
Последние четыре-пять недель были полностью заняты делами Вальтера – материала хватило бы на два тома дневника.
В субботу, 6 апреля, Вальтер пришел рано утром, пока мы еще лежали в постели. Он выглядел как привидение и спросил про маму, которая как раз была здесь. Он принес грустную новость, о том что с фройляйн Ц.1 приключилось несчастье. По его версии, он проводил ее домой и отправился гулять по ее просьбе, а через полчаса нашел ее лежащей в луже крови. Было видно, что виновник случившегося – он сам. Лично мне он сказал, что она мучила его, и жажда мести заставила его ударить ее молотком…
Июнь и июль выдались жаркими, а две недели назад дошло до тропической жары (до +32 °C), сопровождавшейся необычной засухой. В Берлине бывали редко. Грета чувствует себя утомленной: слишком много гостей, особенно в связи с делом Вальтера, которое все еще не завершено. Теперь ожидается процесс. Обвиняют в покушении на убийство. Вальтер получил заключение психиатра. Сам он на свободе и занимается парусным спортом. Фройляйн Ц. вернулась к своей работе. Потерян глаз, непоправимо повреждено веко, – все это, конечно же, привело к обезображиванию лица. Мы думаем, что решение будет принято в ближайшие дни, но ничего конкретного не знаем.
Вновь взялся за «Илиаду»; окончательная переработка.
Лето закончилось, но засуха осталась, недостаток осадков аномален.
Вальтера допрашивали четыре или пять недель назад, после чего поместили под арест, который, видимо, пошел ему на пользу: возможно, он немного придет в себя. Дело, кажется, складывается для него неплохо…
После дачи показаний у нас сложилось впечатление, что профессора пытаются всячески выгородить. Во всяком случае, сейчас его должны направить в «Шарите» для наблюдения. Он охотно пользуется явлением классовой юстиции, что, учитывая обстоятельства, нельзя слишком уж осуждать, особенно принимая во внимание его наивную уверенность в том, что все, что происходит, – правильно. Его противница, судя по всему, в своем гневе зашла слишком далеко. Говорят, она намерена «уничтожить» Вальтера, что с человеческой точки зрения вполне понятно, но неразумно. Оба виноваты, и, как двое детей, они увязли в своих проблемах, а взрослым остается лишь наблюдать, как они справятся с этим. По моему мнению, большая вина лежит на Вальтере. Отношения между мужчиной и женщиной в основном определяются поведением мужчины. Будь она такой, какой он ее описывает, он мог бы отступиться раньше, заметив ее неисправимость. Но со здоровой, благоразумной и нормальной женщиной этому человеку ничего не сделать, и одна из причин трагедии заключается в том, что его подруга весьма здорова и нормальна, несмотря на некоторые психические травмы, вызванные навалившимися на нее социальными проблемами.
Эта женщина, безусловно, способная на низость, представляется мне ярким примером порочности интеллектуально-буржуазного слоя, представители которого зачастую являются продуктом деградации. Даже пролетарский отец этой девушки, очевидно, был испорченным продуктом, возможно, именно благодаря своей «гениальности». Мать осталась мелкобуржуазной пролетаркой с ярко выраженным классово-сознательным мировоззрением, в остальном рассудительной, трудолюбивой, короче говоря, достойной уважения. Ее классовое сознание сопровождается определенной, бессознательной робостью или уважением к образованию и собственности; иногда проявляется небольшой недостаток гордости, что не мешает ей вести себя уверенно и совсем не робко. Этот маленький недостаток гордости легко превращается в недоверие. Дочь, к которой мать весьма привязана (что взаимно), благодаря своим талантам, привлекательной внешности и огромной энергии «вышла в люди»; ее профессия относится к буржуазно-интеллектуальной сфере. Ее натуре требуются от мужчин такие качества, которыми представители этого круга обладают крайне редко: великая, уравновешенная и уверенная в себе сила, не чурающаяся грубых методов.
Ей нужна сила физическая, но прежде всего – психологическое и духовное (не интеллектуальное) превосходство. Все это редко встречается среди этих полупризнанных середнячков, которые в ней, столь привлекательной в эротическом плане, видят лишь женщину, объект наслаждения. Она использует их, истощает, и, вероятно, именно этот опыт породил в ней презрение к мужчинам, разъедающее ее инстинкты и делающее ее «больной». Она также проходила лечение у психиатра, заслуживающего всяческого уважения, но и он не мужчина, а одна из тех образованных натур неопределенного пола. Психологическое лечение, естественно, оказалось бесполезным. Ей не хватало твердой руки, соединенной с добрым мужским разумом и способностью дать ей шестерых детей. Но таких людей в той среде, в которой она вращается, нет. А вернуться в рабоче-крестьянское окружение она уже не может. Тогда она окажется интеллектуально выше любого мужчины и вызовет катастрофу.
Вальтер, называвший ее «красавицей-дьяволицей», совершенно не соответствовал ее натуре, включая ту часть, которую можно назвать «злой». Он позволял ей пинать себя или, скорее, допускал это в своем буржуазном, абсолютно наивно-неосведомленном состоянии, с отсутствием мужского инстинкта, слабость которого внешне маскировалась подчеркнутой, почти диктаторской силой.
После холодной недели, когда мы уже начали отапливать дом, сегодня стоит великолепная погода позднего лета. Утро выдалось прекрасным и беззаботным, но немного омрачилось письмом от Х. Ц., которая хочет поговорить с Гретой, видимо, о деле Вальтера и мамы1. Вся эта история страдает от ошибок, допущенных с самого начала. Позавчера мы встретились с Визенгрундом2 вместе с Хеннеке. Последний снова пустился в литературную болтовню, которая ему так не к лицу. В перерывах Визенгрунд сетовал на судьбу Вальтера. Он считает его психически больным. Это уж слишком. Из Англии Визенгрунд мало о чем мог написать, либо просто не хотел. Затем он неожиданно перешел на мою сторону и спросил меня о «положении дел». Хеннеке сказал несколько слов Грете, сидящей напротив него, а затем подвинулся ближе ко мне, жадный до новостей, оставив Грету в одиночестве на краю стола. Невоспитанность Хеннеке может сильно раздражать, но приходится принимать его таким, какой он есть, что, впрочем, тоже не делает ему чести. Вскоре после этого мы ушли в кино, посмотрели фильм Рене Клера «Миллион»3 и очень повеселились.
Маму прооперировали. Как будто всего прочего мало, эта беда держала нас в напряжении всю последнюю неделю. Самое трудное, кажется, позади, хотя маме еще предстоит продолжить голодание. Она должна обладать невероятной стойкостью, чтобы выдержать все это. Перед операцией, когда мы ее навещали, она была слабая, худая, как лист бумаги, и сказала: «Голодные художники больше меня не впечатляют». На самом деле она уже голодала около десяти дней, но перенесла операцию с присущим ей бесстрашием.
Ило вдруг решила поехать в Голландию к своей сестре. Сначала все разволновались, а Грета похвалила ее за смелость. Но теперь я опять терзаюсь сомнениями. С ней ведь никогда не знаешь, что будет дальше.
Вчера навестил Вальтера в «Шарите» – впервые после его ареста. Он был бодр и свеж, хоть и немного похудел. Ило рисовала трогательные картины о нем и сама расплакалась от жалости, хотя до этого сильно его бранила. В течение часа в присутствии судебного чиновника сыпались вопросы, ответы на которые он едва мог дождаться, и поручения, которые мне пришлось записывать у него на глазах. По сути, он совсем не изменился и вообще был настроен весьма оптимистично. Справедливо ли это, пусть решают боги.
Его случай, «случай» в двойном смысле этого слова, настолько выходит за рамки привычного и общепринятого, что, например, хочется посочувствовать старшему врачу, который его «наблюдает», особенно если он действительно так глуп, каким кажется. Никогда еще правосудие, психология и вся система правосудия не казались мне такими надуманными и хлипкими, как в этом непростом деле. Что значит здесь вина? Истинная вина Вальтера, которая вовсе не заключается в самом факте преступления, юридически просто непостижима, так же как и ее вина не поддается правовой оценке. Скверная сторона в деле Вальтера состоит в том, что он верит, будто отстаивает свои «интересы» расчетливым и малоприятным способом, сводящимся лишь к спорам и отвлекающим обе стороны от главного. Суть же заключается в их легкомысленности, в колебаниях между пониманием и эмоциями; в его эгоцентричной натуре и неспособности доверять кому бы то ни было. Оба они гораздо больше являются объектами собственной природы, чем способны осознать границы своего существования.
Это вообще вопрос, насколько человек может следовать своей природе и насколько – нет. Если кто-то от природы ленив и любит безделье, но заставляет себя делать обратное, исходя из умственного, морального понимания, то не является ли такое «принуждение» тоже частью его природы? Могу ли я быть дисциплинированным и трудолюбивым, если я на самом деле диаметрально противоположен всему этому? Но что ты на самом деле? Ты здоров или болен. Но и этот расчет не сходится.
Уже несколько дней стоит неприятная дождливая погода. Сад выглядит запущенным.
У нас есть желание (мы оба открыто выражаем его) иметь здоровые, простые и ясные отношения и таких же людей вокруг. Но те, кого мы знаем, все имеют какой-то изъян, за исключением, возможно, моего старого друга Густава Корте, который недавно вновь проявил свою верность. Во всем остальном мир запутан, и все больше сомневаешься, что существует какая-то истина для целых народов и отдельных людей. То, что близко, реально, – общность двух людей, таких как мы; нужно сказать, что испытать эту благодать – настоящее счастье. Благодать. Потому что, видя, как скудно обстоят дела даже в этом отношении у большинства людей, исключение должно быть чем-то большим, чем просто удачей.
Когда замечаешь, насколько люди неспособны поддерживать порядок даже в своих личных отношениях, как можно ожидать того же от масс, государств, народов? Удивительно также, как мало требуется, чтобы внушить массам какую-нибудь веру или скорее иллюзию, какие мифы им можно навязать. Самое удивительное: какой откровенный абсурд они жадно поглощают, в то время как никто не стремится к разуму и правде. Горстка безумцев иногда способна помутить разум миллионов. А горстка мудрецов, похоже, тем менее способна управлять, чем мудрее они сами, поскольку управляемые массы в любом случае негативно реагируют на правду. И что тут понимать под «правдой»? Зиждется ли политика на правде? Может ли править тот, кто ожидает от масс разума, свободы, любви к правде, чувства справедливости и вообще способности желать чего-то позитивного? Любая философская система, исходящая из идеи, якобы присущей человеку, увязает в противоречиях. Что уж говорить о политических системах? Национал-социализм буквально изобилует противоречиями, словно австралийский колдун – разноцветными перьями. И власть основывается именно на внушительном эффекте этих украшений.
4 ноября мама умерла. Ее воля к жизни после всех этих ужасных событий окончательно угасла. Мы не могли винить ее за это. Последние ее часы прошли безболезненно и спокойно, и мы потеряли доброго, бескорыстного человека. Вальтер дважды навещал ее. Сначала она ничего не говорила о нем. Затем, когда Ило упомянула о нем, внезапно справилась о нем, и он пришел – точнее, его привели. Во второй раз, четвертого числа, за несколько часов до ее смерти, она узнала только его, смогла произнести несколько слов и, казалось, была счастлива увидеть его еще раз. В целом ее последние впечатления, несмотря на некоторую грусть расставания, были дружелюбными, порой даже блаженными.
Вальтер был сильно взволнован; его беспокойный характер, неспособность сосредоточиться вновь дали о себе знать. Особенно его мучило то, что он никак не может отвлечься от своего дела. Это беспокоило и его самого, и других. Ведь, по сути, его любовные проблемы совершенно никому не интересны, и каждый рад, когда избавлен от необходимости слушать о них, не потому, что у него каменное сердце, а потому, что все это бессмысленно и надуманно.
После того как неприятные события дня постепенно ушли, мама, не заметившая их, днем уснула. А в 19:15 все закончилось – безболезненно и спокойно. Тактичность ее сестры помогла нам все пережить, и мы удалились с чувством облегчения, прежде всего для самой мамы, чьи последние дни были наполнены добротой, любовью и нежнейшей заботой.
Итак, жизнь продолжается, но список потерь растет. Оставшееся, включая Вальтера и прочих, мало вдохновляет, и даже Хайнц приносит больше тревог, нежели облегчения, хотя он меньше всего виноват в этом. В Эйхкампе1, где мы провели несколько дней, атмосфера еще относительно здоровая, но дети там рождены в смешанном браке, и их, вероятно, ждет варварская судьба. Когда задумываешься о том, что делается с хорошими, талантливыми детьми, охватывает ярость…
Доктор Лей2, неустанно распространяющий радостные вести, вновь растолковал фундаментальные различия между нацизмом и марксизмом:
Доктор Лей в Штеттине
Во вторник доктор Лей провел церемонию присяги членов Штеттинской палаты труда. В своей продолжительной речи доктор Лей, в частности, заявил, что национал-социалистическое сообщество отличается от марксистского коллектива объединением людей одной расы и крови, воспитанием в духе достижений по военному образцу, а также тем, что трудящемуся человеку дается уверенность: если с ним что-то случится, Германия ему поможет.
Знать бы только, в чем собственно заключается идея нацизма… Объединение расово однородных людей – это еще не идея.
Читали книгу Эмиля Людвига о Гёте3, отчасти в знак протеста и с определенной пользой. Немцы охвачены настоящей манией выбрасывать вместе с плохим и хорошее, что им предлагается. Так же, как они тратят огромные суммы на грандиозные постройки, они разрушают свое духовное наследие и делают вид, будто у них его предостаточно. Те, кто хочет спасти остатки несомненного духовного богатства, могут радоваться подозрению, что они считаются реакционерами среди этих мошенников, которые притворяются истинными немцами, но при ближайшем рассмотрении оказываются самыми никчемными. Все, что им не нравится, что они не понимают, объявляется недостойным Германии, например книга Людвига о Гёте, которая, конечно, не является вершиной творчества, но безусловно представляет собой нечто полезное. Уже одно то, что она изображает живого, реального Гёте, незнакомого или ненавистного многим современникам, делает ее значимой.
Нынешняя Германия уже напоминает внутреннее море, переполненное накопившимися предрассудками. Этот поток будет нарастать. Возможно, когда-нибудь самые решительные начнут хватать ртом воздух и освободятся. Но это может занять долгое время.
Нигде не обойтись без господствующего слоя, который интеллектуально и политически является носителем и двигателем целого. Этот слой, эта элита должны править с определенной независимостью. Вопрос в том, как формируется такая элита и как независимость проявляется на практике, но главное, чтобы наиболее способные, опытные и надежные благодаря своему чувству ответственности люди заняли ключевые позиции. Однако если у руля встанут невежество и бесцеремонность, не обремененные опытом или знаниями, то даже субъективно благие намерения не помогут, и правление превратится в примитивную диктатуру. Римляне знали, почему они допускали диктатуру только в исключительных случаях, да и то лишь на ограниченный срок…
Самое удручающее в такой ситуации – отсутствие силы, способной взять управление на себя. Эти властители слишком основательно разрушили все, что могло оспорить их положение, – и сделали это более скрупулезно, чем смог бы сделать большевизм, хотя внешне все выглядит намного безобиднее. Как выглядела бы ситуация, если бы немецким коммунистам удалось совершить революцию? Они, несомненно, наделали бы множество ошибок, но, по крайней мере, строительство нового общества оставалось бы возможным, основанным на принципе, ориентированном на реальную идею и требующем веры – веры в общество без классов. Именно это и есть настоящая идея, обладающая признаком вечности, трансцендентности. Но в чем заключается идея нацизма? В вечной Германии? Народам не свойственна вечность, никакие формы, возникающие в историческом процессе, не вечны, включая форму империи, которая в Средние века, по крайней мере, опиралась на подлинную идею христианского единства. Но именно этого нацизм и не желает, делая вид, что до него мир был мусорной свалкой. Он сознательно ограничивается этническими принципами. Даже это можно было бы понять как временную меру, но как мировоззрение оно содержит в себе противоречие. Поскольку мир устроен таким образом, подобная духовная и материальная автаркия невозможна, если только она не развивает динамику вовне, что в свою очередь противоречит «программе».
Погода теплая, работаем в саду, что, в общем-то, выше наших сил, потому что из-за этого несколько страдает моя писательская работа. Я бы предпочел ничего не делать, а только ухаживать за садом.
Что это за Бог? К нему вполне подходит имя Гиммлер.
[ГАЗЕТНАЯ ВЫРЕЗКА]
В брошюре под названием «50 вопросов и ответов для члена СС[37]» на второй вопрос «Значит, ты веришь в Бога?» следует ответ: «Да, я верю в Господа Бога». Третий вопрос звучит так: «Что ты думаешь о человеке, который не верит в Бога?»
Ответ гласит: «Считаю его высокомерным, страдающим манией величия и глупым. Он не подходит для нас». Будьте уверены, подчеркивал рейхсфюрер Гиммлер, мы не смогли бы стать сплоченным корпусом, если бы у нас не было веры в Господа Бога. СС возражают против того, чтобы их, лишь по той причине, что они не причисляют себя к той или иной конфессии, злоупотребляя словом «язычник», называли атеистами.
В заключение Гиммлер подчеркнул, что не случайно рейхсбауэрнфюрер уже много лет является членом СС и в качестве обергруппенфюрера возглавляет Управление по вопросам расы и поселений. «Так же как не случайно и то, что рейхсфюрер СС входит в состав Имперского крестьянского совета».
Дождливое утро после многих сухих дней. Много работы по дому, нужно убрать мамины вещи. Вчера здесь были Хайнц и Илона, немного нас повеселили. Хайнц рассказал, что однажды в Панкове или Веддинге на стене появилась надпись: «Ротфронт жив». Под ним кто-то написал: «Приходите сегодня вечером». Утром следующего дня: «К сожалению, отменяется из-за службы в СА».
«Вера в Бога» создает впечатление, будто СС – библейское сообщество. Мы пытаемся разгадать умственное состояние людей, которые придумывают такие вещи, например, того же господина Гиммлера…
Продукты питания: масло и другие жиры, мясо и колбасные изделия – становятся все дефицитнее и дороже. Реальные зарплаты, и без того невысокие, продолжают падать. До сих пор руководители заявляли, что даже не помышляют о введении карточек на продукты. Ведь тогда они рискуют услышать насмешки со стороны Москвы. В народе уже сейчас царят крайне негативные настроения. Что же будет, когда ситуация станет еще серьезнее? Объяснения нехватки жиров, если вообще до них доходит, граничат с цинизмом. Например, повторяется такое: люди зарабатывают больше, едят больше, поэтому продуктов становится меньше.
На днях посетили Немецкий театр. Смотрели «Мера за меру» в постановке Роте4. Последний относится к Шекспиру так, будто лысый дуб пытается соперничать с пышным деревом. Все шутки огрублены, возвышенная речь сведена к обыденному разговору. В результате спектакль страдает от нарушенного стиля и выглядит как либретто без музыки. Актеры часто не знают, куда деть свои конечности. Впрочем, возможно, дело еще и в самих актерах, не говоря уж об актрисах. Для двух женских ролей выбрали каких-то анемичных пустышек с писклявыми голосами. Если они силятся передать шекспировские страсти, это выглядит истерично. Лишь Лоос5 выделяется в роли герцога.
Зато публике такой подход к Шекспиру, видимо, ближе. В пикантные моменты зал реагировал живо. Но чтобы эта публика, у которой вместо крови в жилах течет варенье, хоть что-то почувствовала, нужно подавать им только недвусмысленные вещи. Понимать намеки они давно разучились…
[ГАЗЕТНАЯ ВЫРЕЗКА]
«НЕТ ЧАСТНЫХ ЛИЦ»
РЕЧЬ ДОКТОРА ЛЕЯ В КАРЛСРУЭ
Отчет нашего корреспондента, Карлсруэ, 24 ноября.
На торжественной церемонии введения в должность в Рабочей палате Бадена рейхсляйтер доктор Лей произнес речь, в которой, среди прочего, заявил:
«Признаем нашу миссию как данную Богом, как приказ, которому мы все должны подчиняться. То, что мы переживаем сегодня, – это победа разума над безрассудством. Поэтому весь народ идет с нами, и ничто в мире не сможет отвлечь нас с избранного пути. Никакой кризис с жиром и маслом не сможет этого изменить. Это революция разума, которую мы пережили. Так же, как раньше все было охвачено безрассудством, сегодня для нас высшая ценность – это разум.
Поскольку в новой Германии все проникнуто национал-социалистическим духом, мы также претендуем на тотальность. Здесь нет места компромиссам. Истинная революция требует великих людей; поэтому следующей задачей революции является преобразование людей; ведь вечен лишь дух, в котором воспитывается человек.
Работодателем является народ; ведь народ дает задание, а те, кто занимает различные командные посты в экономике, передают это задание дальше. В новом мышлении нет частных лиц. Мы все – солдаты Адольфа Гитлера. А солдат – не частное лицо. В тот момент, когда человек действует публично, он перестает быть частным лицом; он получает приказы, передает их, подчиняется и служит. Командует народ. И это принципиально иное мировоззрение, чем раньше».
Удивительно, насколько открыто эти господа могут высказывать суть своей диктатуры, не опасаясь, что кто-нибудь возразит, да еще и будучи уверенными, что их поддержат аплодисментами.
Вчера прошла церемония захоронения праха мамы, на которую явился Вальтер. Он долго болтал с нами без умолку и диктаторским тоном вываливал на нас свои заботы. У него развилась настоящая мания применять по отношению к своей противнице самую скверную тактику, какую только можно себе представить. Он хочет вступить с ней в борьбу и сам подставляется под удар. С другой стороны, он угрожает «выдвинуть обвинения». И каждый раз на тебя накатывает серая безнадежность этой запутанной души…
Погода стоит пасмурная, но все еще мягкая. Удивительно, ведь в Восточной Померании сейчас сильные морозы. Пока есть возможность, продолжаю трудиться в саду.
Работаю над завершением третьего варианта «Илиона». Говорят, главный драматург уже интересовался этим.
Журнал Velhagen & Klasings Monatshefte6 купил рассказ Ballspiel von Mackina за 150 рейхсмарок. Никогда бы не подумал, что такое возможно. Сто пятьдесят марок за пустяковую вещь!
Очень мягкая погода, так что розы можно не накрывать. Когда сажаем и копаем, то предвкушаем будущее, весну. Уже собрали неплохой урожай, особенно помидоров.
Berliner Börsenzeitung поручила мне рецензирование английских книг, то есть тех, что вышли в переводах. Среди них была книга Хелен Уодделл7 «Абеляр», очень хорошая – роман, который наконец-то можно читать без скуки, а также отвратительно переведенные «Звезды смотрят вниз» А. Дж. Кронина8 и новеллы Харди9 о благородных дамах. Роман Кронина о шахтерах, тоже ужасно переведенный, вызвал некоторые сомнения относительно того, как вообще подходить к таким вещам. Национал-социализм настолько многозначен, несмотря на свою однозначную практику, что просто невозможно точно знать, как к нему относиться. В итоге я описал его таким, какой он есть, – интересным10.
Редактор отдела фельетонов Börsenzeitung – молодой человек, нацист по убеждениям, один из немногих искренних сторонников режима, лично достойный уважения11. Он знает, что я не сторонник их движения. Но с ним можно говорить совершенно открыто. Правда, он такой простодушный, что иногда его даже жаль. По сравнению с коллегами из других газет он выгодно отличается тем, что действительно говорит то, что думает, ему можно доверять. Он дает мне полную свободу действий и не навязывает никаких идеологических ограничений, поэтому с ним легко сотрудничать.
[ГАЗЕТНАЯ ВЫРЕЗКА]
ДАРРЕ НА НИЖНЕМ РЕЙНЕ
ПОЛЕМИКА С КРИТИКАМИ
СООБЩЕНИЕ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА
Крефельд, 25 ноября.
По случаю осмотра крупной выставки в Крефельде «2000 лет германского крестьянства на Нижнем Рейне» рейхсминистр Вальтер Дарре выступил на собрании перед крестьянами Нижнего Рейна.
Дарре заявил, что сегодня, вероятно, не найдется ни одного здравомыслящего крестьянина, который бы не считал правильным избранный путь спасения крестьянства через регулирование рынка и фиксированные цены. Тем не менее все еще раздаются жалобы. Видимо, этим людям не подходят методы, которые привели к оздоровлению сельского хозяйства. При ближайшем рассмотрении можно заметить, что эти люди все еще привержены старому парламентаризму, который был просто организованным брюзжанием. Они пытаются проникнуть в души тех, кто еще работает, и однажды они их завоюют. Но если крестьянин, несмотря на все усилия, не захочет найти путь к народному единству, то, возможно, однажды ему придется сказать, что он будет рассматриваться как стоящий вне единого народа. Впереди нас ждут трудные времена. Поэтому сегодня крестьянин должен быть самым верным последователем фюрера и там, где он находится, полностью выполнять возложенные на него обязанности.
«Народное единство» как средство террористического давления, парламентаризм как организованное брюзжание: на практике это означает, что любая обоснованная критика становится невозможной. Общие принципы таких мер, как регулирование рынка и тому подобное, возможно, и придуманы неплохо и выглядят целесообразно, – но как это все осуществляется в действительности, нетрудно себе представить.
Ноли Пфайффер рассказывал нам, что творилось у него в родной деревне: вдруг тон начали задавать никчемные крестьяне, ленивые и бездарные хозяева, и терроризировать тех, кто действительно умел работать. Обратная сторона медали особенно заметна там, где в партию ринулись те «фольксгеноссе», которые по тем или иным причинам в жизни ничего не добились и теперь пытаются таким образом устроиться. Это видно и в мелочах, и в большом. Наша община так и кишит сомнительными ремесленниками, о которых наш «кожаный чулок» мог бы многое порассказать, – а как насчет высшего руководства? Ведь многие из них, включая самого фюрера, никогда в жизни не занимались серьезным, разумным трудом.
Хайнц был здесь два дня, вчера (в воскресенье) и сегодня, один, потому что Илона сейчас в Мюнхене. Со вчерашнего дня довольно неожиданно ударил мороз, и мы едва успели укрыть розы. В воскресенье утром на полчаса заглянули Мюллеры. Теперь они могут официально вступать в брак, так как он, будучи «четвертным неарийцем», не имел права жениться даже на еврейке [неразборчиво].
Мамы нет больше месяца… Она наверняка бывала здесь много раз, торопливо распаковывая свои трогательные посылки и проявляя несравненную доброту. Так будет лучше, понимаешь ты. Иначе об этом нельзя даже думать.
Прочитал пьесу Хеббеля «Гигес», в постановке которой Вернер Краус1, как говорят, просто блистал. Я-то думал, от Хеббеля мне уже нечего ожидать, но меня сильно впечатлила ледяная красота этого его творения. До этого читал «Валленштейна» Шиллера. Возможно, мой новый взгляд на многое объясняется опытом, накопленным за последнее время. Хотя кое-что я замечал и раньше. Критик Иеринг2 и, вероятно, другие теперь отмечают современность великой сцены с Кандаулесом3. Но на самом деле почти весь XIX век был наполнен этой философией истории, о которой, казалось, забыли в кайзеровской Германии. Кто заметил, так сказать, естественный большевизм в «Принце Гомбургском» (Prinz von Homburg) Клейста? Такое решение проблемы свободы – на современной политической, то есть не буржуазно-либеральной основе, – было дано именно Клейстом. Но чтобы дорасти до этой ступени, немцам понадобятся века. И к тому времени Европа уже давно перейдет к совсем иным сплавам и смешениям.
Свобода: более гениального решения, чем у Клейста, не существует. Замечали ли вообще, что это, по сути, и есть христианское решение? «Золотые весы чувств» – то есть внутренний голос? Совесть?
Понятие, сам феномен политического занимает меня все больше – как раз в связи с так называемой художественной литературой. Мне ясно, насколько здесь все трудно. Потому что такие вещи нужно рассматривать в известной независимости от текущей политики – особенно у нас теперь, когда слово «политика» так же затаскано и искажено, как и слово «мировоззрение».
Опять потеплело. Читал «Дон Карлоса» Шиллера. Первая половина великолепна, но во второй части он запутался в интригах и уже не смог выбраться. Финал кажется довольно искусственным. Разрыв между борьбой идей и придворными интригами слишком велик, поэтому ни одна из многочисленных трагедий этой пьесы не получает должного разрешения. Хотя персонажи, отдельные из которых отлично продуманы и воплощены, и идеи сами по себе хороши, они не складываются в единое целое. То, что Поза участвует в столь безрассудной авантюре, делает его менее значительным, чем он мог бы быть. Его «жертвенная смерть» ради Карлоса частично вызвана собственной беспечностью, и то же самое можно сказать о других персонажах. Идеализм и реальность мешают друг другу настолько, что ни одно из них не достигает своего полного выражения. Кроме того, для драматической напряженности используется таинственность вокруг планов Позы, которая делает их непонятными. Когда он наконец раскрывает свои планы Карлосу, когда все уже потеряно, они едва могут вызвать интерес, и кто-то умнее принца мог бы сухо заметить ему: «Я мог бы тебе это предсказать». Тогда с трагическим было бы покончено. Но идеалист в поэте забыл, что в публике кто-то мог бы пробормотать себе этот ответ.
Роль короля тоже неудачна, как бы великолепны ни были отдельные ее элементы и хотя она самая последовательная из всех. Он не является противником. Он, по сути, позволяет себя нести любому ветру и не знает, как быть между деспотом и человеком. Он просто слаб и не справляется с ситуацией. Это могло бы выглядеть трагически-драматично, если бы он обладал умом, как Гамлет; но у него есть только запас человечности, чувства, который противоречит ему и его функции. Но на чувствах такого рода нельзя построить драматическое, если они не демоничны и не заполняют всего человека. Так же как из чувств отца, мужа, сына или любителя природы не возникает музыка, так и из них и их конфликта с так называемыми обязанностями нельзя построить прочное драматическое здание.
И тут сын еще настаивает на своих и отцовских человеческих чувствах! Это ни грандиозно, ни убедительно, поскольку невольно граничит с истерией. Что им, в конце концов, делать с этими чувствами в рамках драмы, особенно такой драмы? Старик вовсе не обязан поддаваться этим эмоциям, и все равно мало что изменится, либо трагедия начнется, но только тогда, когда оба станут настоящими противниками, борющимися не за состояния, а за цели и идеи. Однако именно отец и сын лишены как целей, так и идей, и Поза со всей своей мудростью сразу понял бы, что при таком дворе ничего нельзя добиться. То, что он этого не осознал, приводит к разочаровывающему финалу в пятом акте.
Вчера были у Э. Жиларди4 и Хеннеке. Многовато посещений за один раз. Забрал гонорар за две статьи в номере Kritischen Gänge («Критических прогулок»)5, посвященном Англии, в Börsenzeitung. Получил 50 марок. Сегодня пришли 150 марок от Velhagen & Klasing. Нужно позаботиться о том, чтобы так продолжалось и дальше, иначе снова окажемся в трудном положении. Все-таки это хоть какой-то способ прожить, занимаясь тем, к чему я действительно имею склонность, не предавая самого себя. С литературой, по-видимому, дело тоже обстоит не так просто: загнать ее в общий строй будет трудно – именно потому, что национал-социализм в идейном отношении так беден. Более того, он сам по себе привнес в литературу лишь «Миф» Розенберга, собрание сочинений Дитриха Эккарта и песню Хорста Весселя для СА, и ни одно из этих произведений не способно совершить революцию в литературе. Раз уж сами власти так много твердят о «нетленных ценностях» немецкого духа, можно придерживаться этих ценностей и не выть вместе с волками.
У Ганса Хеннеке царил настоящий переполох. Беднягу заподозрили в организации подпольной типографии. Поскольку он часто трудится по ночам и ведет довольно беспорядочный образ жизни, а днем ходит туда-сюда с двумя большими сумками, полными библиотечных книг, соседи решили, что он подпольный коммунист. Я застал его в полном отчаянии: женщина с нижнего этажа рано утром пришла предупредить его, сказав, что ее муж об этом знать не должен, иначе он ей все кости переломает. Этот мрачный супруг обратил внимание портье, который одновременно является руководителем отряда штурмовиков и политическим вожаком, на подозрительное поведение Хеннеке. Ганс рылся в кучах старых газет и журналов времен Веймарской республики; поскольку он привык собирать все подряд, накопились целые стопки изданий вроде Die Welt am Abend6, Tagebuch и Die Weltbühne, которые он умолял меня забрать, уверяя, что обыск неизбежен. Я посоветовал ему отказаться впускать полицию, если она придет, ведь он ничего плохого не сделал и т. д., и т. п. Но его было трудно успокоить.
Грета потом сказала, что, возможно, это была всего лишь попытка соседей снизу напугать его, чтобы наконец обеспечить себе ночной покой. Во всяком случае, мы так и не смогли воспринять всю эту историю до конца всерьез – и в итоге ничего и не произошло. Мы, кстати, каждый раз смеемся, когда у Хеннеке во время вечерних разговоров телефон прячут под подушки, чтобы ничего «не подслушали». Он уверяет, что это совершенно необходимо. Может, и так, но выглядит это все равно комично. В этом отношении нам за городом лучше: нас никто не может подслушать, ведь наша собака поднимет страшный шум при любом незваном вторжении.
Тем не менее прошли те времена, когда человек вроде Никиша долгое время мог позволить себе такие вещи, как следующий комментарий по поводу пожара в Рейхстаге: придворный проповедник там-то и там-то произнес проповедь в соборе на тему «Я пришел, чтобы сделать поджог – и что мне оставалось желать больше, чем чтобы огонь уже горел?» С редакционным дополнением: «Была ли в этом шутка, сатира, ирония или глубокий смысл?» Но вмешалась Widerstand, газета единственного по-настоящему политического ума в Германии, опубликовав перед самым своим концом критику «Немецкого социализма» Вернера Зомбарта7. После этого, конечно, все было кончено, чего и следовало ожидать. С тех пор и с 30 июня 1934 года8 практически вся прямая оппозиция была задушена.
Погода по-прежнему мягкая. Температура около нуля. Наконец розы укрыты.
Минус два градуса, небольшой снегопад. Заходил Хайнц, а в понедельник возвращается Илона. Однако особой радости у Хайнца, кажется, нет. Он рассказывал разные истории о лечебнице, где работает врачом. У них там держат одного из тех, кто участвовал в убийстве Розы Люксембург и Карла Либкнехта[38]. Этот бывший обер-лейтенант теперь – безобидный сумасшедший9. На одном из тестов на сообразительность воспитанникам предложили составить осмысленную фразу из слов «солдат», «война» и «отечество». Один ответил: «Солдат ползет в отечество». Какое глубокомыслие!
Поселок затихает, молочник теперь приезжает только раз в два дня – это больше не стоит усилий. Тем удивительнее, что его конкурент бросил это дело еще несколько месяцев назад.
Господин доктор Лей теперь планирует организовать кампанию против плюшевой мебели. Все это больше напоминает карнавальное представление.
В ратуше Берлина, кстати, уже не правит господин Зам10, открылась художественная выставка11, куда прохожих зазывает белобородый Дед Мороз. Вход стоит десять пфеннигов. Как нам рассказали, там можно увидеть следующее: в первых залах – безобидные вещи, представляющие некоторую художественную ценность, а дальше – антисемитские агиткартины такого рода, что люди молча и сму щенно стоят перед ними, словно перед ними порно графия.
Геббельс вновь выступил с речью о кино. Видимо, кинематограф вызывает у него особый интерес12. Немецкое кино ему кажется слишком серьезным и одновременно недостаточно качественным. Последнее утверждение, вероятно, справедливо. Он выступает против высоких гонораров звезд, однако выдающиеся актеры должны получать достойную оплату за свои исключительные достижения. Сейчас в кинотеатрах UFA идет фильм «Король нянек» (Der Ammenkönig)13, который вызвал возмущение даже в нацистской прессе. Судя по содержанию картины, я бы назвал ее «Окаса»4.
А на Дворцовой площади в Берлине – рождественская ярмарка, которую господин Геббельс осматривал вместе с детьми, окруженный стеной эсэсовцев. Этот народный министр охраняется, как дорогая породистая собака, – чтобы, не дай бог, его кто-нибудь не украл.
Направление ветра изменилось. К вечеру небо прояснилось, и мы ожидали усиления мороза. Но ветер сменился и подул с запада, температура поднялась на один градус. Возможно, пойдет дождь.
Весь день трудился над «Илионом». Вечером еще читал пьесу Синджа15 The Playboy of the Western World («Плейбой западного мира»).
Обильный снегопад.
Говорят, итальянцы потерпели поражение. Единственный шанс Негуса16 (император Эфиопии) – затянуть войну, что может привести к внутренним трудностям в Италии и обострить отношения между великими державами, способными спровоцировать войну друг с другом. В противном случае великие державы договорятся за счет Негуса, не спрашивая его мнения. Уже сейчас видно, как эта колониальная война сотрясает правительства стран и Лигу Наций; Лавалю17 и Болдуину18 приходится частично идти против течения. Англия, как говорят, побаивается радикальной Италии, отсюда и такое неожиданное предложение19. Однако массы избирателей выступают против столь откровенного империализма. Все они оказались между двух огней. И то, что одно или другое либо оба эти огня охватят целые народы, несомненно. И каждый может легко представить себе, что произойдет потом…
В кинохронике показали господина Кондилиса20, того самого, кто вернул греческого короля на трон. Он выглядит как мошенник. Странно, но большинство этих политиков напоминают аферистов.
Посмотрели фильм Vergiß mein nicht («Не забывай меня») с Джильи21. Мы пошли туда с оговорками, собственно говоря, только ради него, и приготовились к большой порции сентиментальности. Наши ожидания оправдались: пение Джильи действительно заслуживает внимания; даже если не воспринимать всерьез такие фильмы с оперными звездами, все же благодарен за такое удовольствие для слуха.
Было два удивительных момента: во-первых, абсолютная естественность Джильи, без каких-либо теноровских ужимок; и, несмотря на его уютную полноту, почти греческая величавость поведения, эта смесь скромности и гордости, которая, кажется, встречается лишь у народов Средиземноморья. С другой стороны, удивил серьезный финал, хотя и сентиментальный, но балансирующий между счастливым концом и трагедией. Он был именно таким, каким должен был быть, чтобы не ранить глубокое человеческое чувство – чувство верности. Здесь китч вдруг достиг вершины и тем самым самоуничтожился. Поразительно: фильм, выстроенный на вполне обычном уровне салонной роскоши, слащавых чувств и тенорового чувственного «обольщения», внезапно раскрывает глубокую нравственную проблему, подходит вплотную к той грани, где в дело уже с настоящим драматизмом вмешивается судьба, и приходит к этическому решению, которое приносит глубокое удовлетворение. Ни Грета, ни я не думали, что такое вообще возможно.
Многое, а может быть, и почти все здесь было заслугой этого итальянца, второго Карузо. Он держался так, что был прав во всем – не только голосом, но и по-человечески. Проще быть было невозможно. Он был симпатичен именно потому, что не старался казаться симпатичным – в отличие от некоторых актеров, которые как бы заранее предъявляют свою «симпатичность» и тем делают из нее позу; нет ничего нелепее. Случайно или нет, но его соперник, немецкий морской офицер22, выглядел крайне неприятным человеком, воплощением наглости, столь же дерзким, как письмо господина фон Риббентропа23 лорду Аллену24. Наглость бывает самых разных сортов; но когда ее воплощает немец, хочется просто размахивать руками и отчаиваться в способности человеческого рода к совершенствованию. Непостижимо, как этот человек вообще мог стать актером, если только не благодаря своему в высшей степени пустому и изысканно нахальному выражению лица.
Поэтому от одной мысли о том, что эта женщина может пожертвовать своим добрым и упитанным маэстро ради этого невыносимого прощелыги, сердце замирало в груди. Чувство примитивное – но именно такие чувства, как ни странно, являются чуткой реакцией на справедливость и несправедливость. В этом запутанном мире, где царит смешение не только полов, но и всех ценностных ориентиров, подобное явление – большая редкость…
Конечно, существует китч как пошлость в искусстве, но это ничто по сравнению с опошлением жизни. И потому даже художественный китч может – диалектическим путем самоупразднения – снова стать подлинным. Это очень странный процесс, странный и поразительный именно потому, что на жизнь он не переносим. Пошлая душа безвозвратно потеряна, это грех против Святого Духа, который, как мы знаем, единственный, который не может быть прощен.
Сегодня утром было плюс три, вечером прояснилось небо, и температура опустилась до двух-трех мороза. В последние дни выпало много снега, так что нам даже пришлось расчистить лопатами часть дороги. Воздух восхитительный. В городе об этом никто и не догадывается.
Получил для рецензии книгу Сомерсета Моэма «First Person Singular»[39] – сборник светских новелл. Если интеллектуальная, политическая и социальная элита действительно такова, то трудно подавить в душе тревогу за будущее Англии. Постоянно видишь огромные классовые различия, но при этом нет никаких признаков революции по восточному образцу. Революции в Англии, читал я у Уилкинсона25, совершают степенные седобородые джентльмены. С другой стороны, Моэм вновь говорит о внутренней тревоге, которая живет в сердце каждого англичанина.
Сейчас десять минут первого ночи, значит, уже наступило 25-е. Мы зажгли свечи на елке около семи часов вечера и собирались выпить чаю после того, как посмотрели подарки, когда пришел Хуук. На самом деле он появился немного раньше, чем ожидалось, но мы все равно мирно и уютно сидели под горящей елкой. Хуук ушел около одиннадцати.
Холод (прошлой ночью должно было быть около десяти-одиннадцати градусов ниже нуля) начал ослабевать. Сегодня мы без особых сожалений попрощались с уходящим годом. Он принес мало хорошего…
Оттепель при ярком солнечном свете.
Вчера приходил Хайнц, он был один; Илона уехала в Будапешт по поводу какого-то «удостоверения личности»26.
Эти праздничные дни для Греты означают в основном работу. От Паля Р. пришло письмо с фотографиями его жены – она выглядит как настоящая «девчонка», что, несомненно, идеально ему подходит.
Пьеса «Илион», теперь названная «Боги и люди» (Götter und Menschen), близится к завершению, точнее, к окончательной доработке. Если из нее что-нибудь получится, то у несчастного 1935 года все же была и светлая сторона.
Вчера днем и вечером были у тети Г., которая устроила настоящий ужин для нас и Роди и Труди из Эйхкампа. Последняя пришла поздно из «Плазы»27, где она по приглашению смотрела «Веселую вдову». Она красочно описала выпученные глаза мужиков семейства Зухсдорф28, которые пялились девицам под юбки. Они убежденные нацисты и находят все великолепным, особенно женские ноги.
В остальном же у тети Г. было довольно мило. Старые добрые времена – если только в них и правда было что-то доброе.
Оттепель позволила мне немного потрудиться в саду. Работа над пьесой утомляет; постоянная шлифовка каждой строки требует усилий, ведь изменения должны сразу вписываться и «сидеть» на своем месте. Сцена с Андромахой оказалась самой сложной из всех, слава богу, скоро закончу.
Вечерами с большим удовольствием читаю «Клавдия» Грейвза29 – книгу, которую, как и многие другие английские произведения (например, Бернарда Шоу), нужно читать в оригинале, ведь на немецком она теряет всю свою прелесть30. Книга Грейвза крайне любопытна благодаря своеобразному сочетанию: автор словно сливается с героем, а исторический сюжет переплетается с современностью. В конечном итоге произведение кажется гораздо менее «историческим», чем символичным для современного образованного английского общества, которое, по крайней мере в литературе, демонстрирует сходство с позднеримскими настроениями. Это ирония одновременно здоровая и крайне сомнительная: невольно задаешься вопросом, к чему это может привести.
Сегодня такая книга, как эта, в наше время практически невозможна. Не только потому, что немцы в ней выглядят плохо (они, как часто бывает у англичан или иностранцев вообще, изображены слишком карикатурно), но и из-за ее беспощадной иронии, которая сейчас причисляется к семи смертным грехам, ведь монополия на нее принадлежит Геббельсу.