Трудно точно сказать, сколько книг о периоде национал-социализма начиная с 8 мая 1945 года и до наших дней было опубликовано на немецком языке. Однако даже беглый взгляд на «Каталог доступных книг» (Verzeichnis lieferbarer Bücher, VlB), цифровой каталог немецкой книжной торговли, позволяет предположить, насколько велико это число. Один лишь ввод ключевого слова «национал-социализм» в настоящее время выдает 14 716 результатов. И это только те книги, которые доступны на рынке или издание которых запланировано в ближайшем будущем. Книги, вышедшие в прошлом, но больше не доступные для заказа, автоматически удаляются из этого каталога.
Итак, более 14 700 книг. И вот к ним добавляется еще одна – книга, которая, к слову, уже публиковалась, по крайней мере в значительной своей части, в 1948 году под названием Von Jahr zu Jahr («Из года в год»). Это записи писателя и переводчика Германа Штрезау, созданные в период с 1933 по 1945 год. Возникает вопрос: стоит ли их читать? Актуально ли это для нас сегодня? Рассказывает ли автор что-то принципиально новое о тех мрачных и судьбоносных годах немецкой истории? Что-то, чего мы уже давно не знаем или, по крайней мере, не должны были бы знать?
Удивительно, но ответ однозначен: да. Дневники Германа Штрезау, которые, как и его литературные произведения, сегодня практически забыты и даже в момент их публикации нашли лишь ограниченный круг читателей, впечатляюще раскрывают дух того времени. Они описывают повседневную жизнь людей в укрепляющейся нацистской диктатуре и сопровождают их в первом томе этого переиздания вплоть до начала войны. Проницательный взгляд Штрезау выхватывает мелочи и с сейсмической чуткостью фиксирует межличностные и общественные изменения, а также настроения эпохи. В то же время он способен интерпретировать цивилизационный разлом, затрагивающий все сферы жизни, с политической, культурно-исторической и философской точек зрения, пробиваясь сквозь пропагандистскую завесу к сути происходящего. Влияние происходящих событий на него и его супругу играет важную роль в его записях, и, хотя значительная часть его личной жизни осталась за кадром или затрагивается не так сильно, читатель узнает об условиях их жизни поразительно много. Но еще важнее тот откровенный взгляд, который Штрезау обращает на свои мысли, чувства и поступки. И – что делает его записи особенно ценными – он занимает позицию, которую в Германии между 1933 и 1945 годами могли себе позволить лишь немногие: как человек, отказавшийся подчиняться новой власти и сознательно принявший на себя последствия такого отказа.
Герман Штрезау был далек от активного противодействия нацистскому режиму. Возможно, он даже ни одной слезы не пролил по поводу краха Веймарской республики, несмотря на свое презрение к национал-социалистам. Он не был пацифистом и, как он сам выразился, таким фигурам, как Генрих Манн, Тухольский, Керр и им подобным, судя по всему, особо не симпатизировал. Читая его записи, можно предположить, что взгляды Штрезау иногда расходились с современным пониманием демократии. Он был воспитан в эпоху кайзеровской Германии, добровольно отправился на войну и считал себя патриотом. Многие авторы и книги, которые он читал и упоминал в своих дневниках начиная с 1933 года, относятся к национально-консервативному или даже национально-революционному направлению, ему близки, например, идеи Эрнста Никиша. Из ранних записей Штрезау не всегда ясно, изучал ли он подобные идеи из чистого интереса или вследствие искренней приверженности. Однако именно такие противоречия делают его свидетельства особенно ценными, поскольку они отражают опыт и наблюдения человека, жившего в обществе, которое уже после Первой мировой войны и вплоть до прихода нацистов к власти было глубоко радикализировано. Веймарская республика и ее институты сталкивались с множеством врагов. Штрезау всегда подвергал увиденное, услышанное и прочитанное аналитическому осмыслению, основанному на обширных знаниях интеллектуала, преданного рационализму и принципам гуманизма. Это придавало его мыслям и поступкам определенную устойчивость, хотя не означает, что он никогда не мыслил и не действовал в рамках иных категорий, чем мы, читающие его дневники сегодня и живущие в совершенно иных условиях.
Штрезау – человек твердых убеждений, непоколебимый, удивительно точный наблюдатель и, что особенно приятно, лишенный тщеславия. Чтение его дневников доставляет подлинное удовольствие, ведь их автор – великолепный стилист, а не эгоцентричный «объяснитель мира». Однако это не записки политически преследуемого, участника сопротивления или изгнанника, а свидетельства человека, на которого мы – справедливо или нет, это еще предстоит обсудить и будет затронуто в конце послесловия, – в подзаголовке этого издания навесили спорный ярлык «внутреннего эмигранта». Его мужество заключалось прежде всего в том, что он вел этот дневник, причем не только для себя, но и с целью осмыслить происходящее и сделать его понятным для тех, кто не пережил его или не был его непосредственным очевидцем.
Он жил и терпел в тени презираемой им власти не просто так, но при этом шел на огромный риск. Его оценка ситуации была точной: если бы кто-то обнаружил эти дневники, арест и в определенный момент, вероятно, казнь Штрезау стали бы неизбежными. Остается загадкой, как он скрывал свои скромные черные тетради. Возможно, он поступал как Эрих Кестнер, который прятал свои синие, без надписей военные дневники среди 4000 других книг в собственной библиотеке, делая их практически незаметными. Или же, подобно Виктору Клемперу, он хранил их за пределами своего дома. А может, в этом и не было необходимости. Вполне вероятно, что он никогда не попадал в поле зрения гестапо.
Хотя с конца 1920-х годов он зарекомендовал себя как литературный критик на радио и в Frankfurter Zeitung, как эссеист в Neue Rundschau и автор материалов для других журналов, а позже стал известен и как переводчик – то есть не был «неизвестной величиной», – после ухода из библиотечной службы он не подвергался дальнейшим профессиональным запретам. Его исторические романы – «Наследники меча», роман по мотивам «Песни о Нибелунгах» (Erben des Schwertes – ein Nibelungenroman, 1940) и «Орел над Галлией» (Adler über Gallien, 1942), публиковавшийся в Frankfurter Zeitung как роман с продолжением и вдохновленный «Записками о Галльской войне» Юлия Цезаря, – также не попали в перечень запрещенных книг. И даже если они подвергались тщательной проверке со стороны Имперской палаты литературы, Штрезау, судя по всему, ничего об этом не знал, иначе он упомянул бы об этом в своем дневнике.
При этом в обоих романах он использовал приемы камуфляжа и открыто критиковал существующий режим. В «Наследниках меча» он высмеивал культ германцев, навязанный нацистами, о чем также писал в своем дневнике. А в «Орле над Галлией» сама тематика и время публикации заставляют задуматься. Однако, возможно, эта критика была слишком тонкой, чтобы цензоры ее заметили или восприняли как угрозу.
Томас Манн в своей знаменитой речи, произнесенной 17 октября 1930 года в берлинском Бетховенском зале и вошедшей в историю как «Немецкая речь. Призыв к разуму», назвал национал-социализм «гигантской волной эксцентричного варварства и примитивно-массовой демократической ярмарочной грубости». Он описывал его как «массовый психоз, звон бубенцов, „аллилуйя“ и дервишеское повторение монотонных лозунгов, пока у всех не пойдет пена изо рта».
Штрезау, в свою очередь, испытывал отвращение к неуклюжей, пустой и саморазоблачительной риторике новых властителей, но при этом его завораживало, что она, тем не менее или именно благодаря этому, достигала своей цели. Он не стоял в оцепенении перед энтузиазмом масс, охваченных этой риторикой и ее главными апологетами, а пытался понять ее природу. Поэтому он постоянно задавался вопросами: что именно вызывает этот энтузиазм и в чем ключ к такому успеху?
Одновременно он видел ошибки, допущенные буржуазными элитами, которые в значительной степени способствовали этому процессу. В своем дневнике он отмечал, что буржуазная интеллигенция «до сих пор не осознала причинно-следственную связь, например, между собственным политическим провалом и стремительным подъемом национал-социализма». Этот провал, наряду с множеством других факторов, по его мнению, привел к тому, что процесс формирования воли значительной части населения еще до прихода нацистов к власти почти полностью определялся их повесткой и пропагандой.
Мастерство, с которым Гитлер не только предугадывал желания простого народа, но и умел представить себя единственным, кто способен их осуществить, было отмечено у Штрезау. «Полагаю, сегодня Гитлер должен рассматриваться как человек, который сумел выделить ту сторону действительности, из которой можно что-то вылепить. […] Гитлер действительно уловил многие потребности своего времени и выражает их самым доступным для масс языком». Однако полный крах социальной середины, который Штрезау с тревогой отмечал в первые месяцы после прихода Гитлера к власти, объясняется не только превосходством Гитлера и жесткостью его системы власти, но и добровольной покорностью, а также готовностью даже весьма влиятельных представителей буржуазной культуры, изначально не подвергавшихся серьезной угрозе, без необходимости отказываться от своих принципов.
В ближайшем окружении Штрезау этот процесс проходил удивительно гладко, в полном соответствии с интересами новой власти. Описание его увольнения с должности библиотекаря наглядно демонстрирует, как этому способствовали коллеги и начальство и как сочетание доносов, беспринципного карьеризма и искреннего восхищения целями и политикой нацистов приносило свои плоды.
Еще более масштабными и разрушительными оказались другие действия непосредственных начальников Штрезау, а также двух его коллег-библиотекарей. Эти действия привели к общенациональным сожжениям книг 10 мая 1933 года, которые, хотя и были организованы по инициативе Немецкого студенчества (DSt), активно поддерживались Союзом немецких книготорговцев и Ассоциацией немецких народных библиотекарей. Уже с середины февраля Прусская академия искусств подчинялась государственному комиссару по делам искусства, науки и народного образования Пруссии Бернхарду Русту, тем самым способствуя тому, что уже через несколько недель после прихода нацистов к власти о свободе искусства не могло быть и речи. Писатели и деятели искусства других направлений были вынуждены покинуть академию по расово-политическим мотивам, став изгоями. Это положило начало широкому преследованию деятелей искусства в Германии.
То, как взаимодействовали различные участники этих событий и какую роль в них играли сотрудники народных библиотек, подробно описано на сайте verbrannte-buecher.de, созданном Центром европейско-еврейских исследований имени Мозеса Мендельсона (MMZ) при университете Потсдама. Следующие факты основаны на этой документации, а также на материалах сайта buecherverbrennung33.de, в основу контента которого положен выставочный проект Берлинского университета имени Гумбольдта.
Инсценированные публичные сожжения книг 10 мая 1933 года стали кульминацией «Акции против негерманского духа», организованной Немецким студенческим союзом (DSt) и длившейся четыре недели. Акция началась 13 апреля с публикации двенадцати тезисов «против негерманского духа», которые подготовили почву для последующего уничтожения марксистской и «еврейской разлагающей» литературы. Практически одновременно, уже на следующий день в берлинской газете Börsen-Courier появилась статья под заголовком «Очищение городской библиотеки», в которой сообщалось, что обер-бургомистр Генрих Зам учредил комитет для реорганизации берлинских городских и народных библиотек. Целью комитета было продвижение «культурного обновления нации» и составление списка книг, подлежащих запрету и уничтожению.
В состав комитета вошли Макс Визер, непосредственный начальник Германа Штрезау, Ганс Энгельгардт, руководитель городской библиотеки Берлин-Кёпеник, и Вольфганг Херрман, глава Центрального управления немецкого библиотечного дела. Именно Вольфганг Херрман стал движущей силой этого процесса. Он не только составлял списки запрещенных книг для внутреннего использования, но и активно сотрудничал с Главным управлением по делам прессы и пропаганды Немецкого студенческого союза. Уже с 26 апреля 1933 года он предоставлял этому ведомству результаты своей работы. Начав со списка «Художественная литература», который в последующие дни был дополнен и переработан, Херрман включил в него 127 авторов, чьи произведения полностью или частично подлежали запрету и сожжению.
За этим последовали списки по темам: искусство, политика и государствоведение, история, религия, философия, педагогика, литература и книги для молодежи. Эти списки сопровождались указанием, что они будут объявлены обязательными для всех народных библиотек Пруссии министром культуры Рустом, что и произошло в мае того же года. Главное управление по делам прессы и пропаганды Немецкого студенческого союза рассылало эти списки местным студенческим организациям в университетских городах, дополняя их подробным планом действий и девятью так называемыми «огненными речами». Это было сделано для того, чтобы сожжения книг проходили по единому сценарию по всей стране. 10 мая 1933 года по всей Германии звучали, например, такие слова: «Против декаданса и морального разложения! За дисциплину и нравственность в семье и государстве! Предаю огню произведения Генриха Манна, Эрнста Глезера и Эриха Кестнера».
Девятнадцать из запланированных по всей стране акций сожжения книг состоялись 10 мая, другие, например в Кёльне или Фрайбурге, были перенесены из-за плохой погоды и проведены позже. Многие из них, как и в Берлине, проходили в непосредственной близости от университетов, но некоторые устраивались и в городских центрах, например в Бонне или Гёттингене. Часто эти акции сопровождались факельными шествиями и музыкой в исполнении оркестров СА, а в процессии участвовали ректоры университетов, обер-бургомистры, начальники полиции, а также крайсляйтеры и гауляйтеры НСДАП.
На перенесенной акции сожжения книг во Фрайбурге выступил с речью сам Мартин Хайдеггер, который, в частности, заявил: «Пламя, возвести нам, освети нам путь, укажи дорогу, с которой нет возврата! Зажгите огонь, зажгите сердца!» Кульминацией берлинского сожжения книг на Опернплац, в котором, как сообщается, участвовало до 70 000 человек, стала речь Йозефа Геббельса в конце этой варварской церемонии. Для акции только берлинские студенты собрали 20 000 книг из публичных библиотек, абонементов, книжных магазинов и частных домовладений. Библиотеки университетов и институтов в основном остались нетронутыми, за одним исключением: уже 6 мая около сотни студентов разграбили библиотеку Института сексуальных наук, основанного в 1919 году Магнусом Хиршфельдом в берлинском районе Тиргартен. Библиотека насчитывала около 20 000 книг, 35 000 фотографий и 40 000 отчетов и биографических писем.
Немецкий книготорговый союз также активно поддержал студенческую акцию. Уже 12 апреля 1933 года правление союза приняло программу немедленных действий, которая состояла из десяти пунктов и, в том числе, заявляла о солидарности с нацистским государством. Более того, лояльность режиму была объявлена обязательным условием членства в союзе. Правление также пообещало правительству рейха «безоговорочно выполнять все распоряжения, касающиеся “еврейского вопроса”». Эта программа была опубликована 3 мая в отраслевом издании Börsenblatt, а 10 мая появился список из двенадцати писателей, чьи работы «считаются наносящими ущерб немецкой репутации». В список вошли имена Лиона Фейхтвангера, Эрнста Глезера, Артура Холичера, Альфреда Керра, Эгона Эрвина Киша, Эмиля Людвига, Генриха Манна, Эрнста Оттвальта, Теодора Пливье, Эриха Марии Ремарка, Курта Тухольского и Арнольда Цвейга. 16 мая в Börsenblatt была опубликована статья Вольфганга Херрмана под названием «Основные принципы очищения публичных библиотек». Помимо разъяснений о методах отбора книг для запрета, статья содержала список Херрманна под названием «Художественная литература». 11 апреля Герман Штрезау записал в своем дневнике: «Эти господа» (имея в виду Визера, Херрмана и Энгельгардта) «назначены комиссарами для реорганизации берлинских библиотек; при этом как минимум двое из них обладают таким характером, что долго не уживутся друг с другом». А 26 апреля он написал о предстоящих сожжениях книг: «Итак, на площади перед Государственным театром предполагается несколько сотен экземпляров книг двух десятков авторов сжечь, пригвоздить их к позорному столбу и т. д. Среди авторов – Генрих Манн, Фейхтвангер, Глезер, Стефан и Арнольд Цвейги; в основном евреи…
Университетские власти не смогли предотвратить участие студенчества в “доске объявлений”, где, в частности, содержалось требование указать на изданиях еврейских авторов, что это “перевод с иврита”. Как студенческая проделка в пивной это выглядело бы безвкусно, а в качестве открытого митинга вообще не подходит, но как публичное заявление это вообще не поддается никакой оценке. Немцам вскоре предстоит столкнуться с куда более серьезными проблемами, чем подобные детские забавы.
Обратно в средневековье? С другой стороны, временами можно заметить и нечто обнадеживающее, проблески действительно новой эпохи. Однако почти никогда это не проявляется в том, что произносится вслух. Страсть ответственных лиц к публичным речам, судя по всему, не знает границ, как и их любовь к празднествам. Грандиозный фейерверк в Темпельхофе 1 мая […]».
Тон, которым Штрезау комментирует эти события, свидетельствует о его глубокой вовлеченности, но также и о свойственной ему лаконичной отстраненности и интеллектуальном превосходстве, которые он сохраняет вплоть до последних записей в апреле 1945 года. Он наблюдает за происходящим как бы со стороны, не оставаясь целиком безучастным, но и не чувствуя себя ни физически, ни эмоционально причастным к этим событиям. Тем не менее он всегда находит время, чтобы осмыслить происходящее, выстроить в логическую цепочку и не упускать из виду более широкие взаимосвязи. Таким образом, он становится хроникером и аналитиком неумолимо наступающего «гляйхшальтунга» и всех последующих событий.
В то же время он живет на окраине мировой метрополии, наслаждаясь уединением, сельской безмятежностью и окружающей природой. Вместе с супругой они обсуждают актуальные политические темы, но главным образом читают и делятся мыслями о прочитанном – будь то литература, научные труды или философские трактаты. Это важная часть их личной жизни, их жизненный эликсир, если можно так выразиться. Однако их увлечение книгами не исключает размышлений о мировых событиях и общечеловеческих проблемах, напротив, они постоянно осмысливают и обсуждают их. Их чтение – это не бегство от реальности, а способ углубить уже имеющиеся знания, применить их и расширить свой кругозор, даже на фоне общего упадка культуры, инициированного нацистами. Это завоеванное ими право, символ свободы – свободы духа, которая позволяет Штрезау и его супруге жить «внутри грандиозно раздутой системы власти, внутри интеллектуального террора и фантастической лживости, оставаясь внутренне независимыми, стремясь не поддаться ослеплению даже мнимыми преимуществами и успехами».
Потеря работы в библиотеке, а с 1934 года – и в библиотечной школе, компенсируется для Штрезау написанием критических статей и очерков, а также переводом романов с английского языка, первый из которых был опубликован в 1937 году. Он работает над пьесами и собственными романами, ведет дневник. Можно представить его как дисциплинированного труженика, который отправляется на прогулки, часто упоминаемые в дневнике, только после выполнения дневного плана работы. С середины 1930-х годов Штрезау начинает утверждаться как автор и переводчик, при этом, как он сам отмечает в дневнике, не делая «уступок нацистской идеологии». Однако были ли его романы о нибелунгах и войне или его книга «Немецкие трагики – Гёльдерлин, Клейст, Граббе, Хеббель», опубликованная в 1939 году, действительно написаны по велению сердца, были ли они созданы абсолютно свободно? И если да, то насколько сильной являлась самоцензура, чтобы эти книги вообще могли быть опубликованы? На эти вопросы нет однозначного ответа. С одной стороны, неизвестно, что еще Штрезау хотел бы написать в этих книгах или какие другие книги он задумывал. С другой стороны, граница между дозволенным и запретным не была настолько четкой, чтобы задним числом точно определить, что из написанного было чересчур смелым, а что не таило никакой опасности для автора. Однако очевидно, что обращение к историческому роману позволило ему косвенно критиковать существующие порядки. Удивительно, и это можно расценить как дерзкий акт сопротивления запретам на мышление и ограничениям, какие темы выбирал Штрезау – именно те, в отношении которых нацисты претендовали на право интерпретации или которые они пытались переосмыслить. Неуместным казалось и то, что он занимался творчеством Джозефа Конрада, писал о нем и переводил его тексты. Ведь в истории восприятия Конрада в Германии есть факт, что в период национал-социализма его читали авторы, «которые причисляли себя к внутренней эмиграции или больше не желали идти в ногу с режимом: Лотар Г. Буххайм, Эрнст Юнгер, Готфрид Бенн, Хаймито фон Додерер, Хайнц Пионтек, Людвиг Холь или Вольфганг Кёппен». Однако верно и то, что интеллектуальная история национал-социализма не нуждается в пересмотре из-за публикаций Штрезау, выходивших до 1945 года. Это касается подавляющего большинства произведений, написанных и опубликованных в Германии до 1945 года в рамках позиции внутренней эмиграции. Их влияние было крайне ограниченным; даже литература, содержащая критику, не представляла для власть имущих реальной угрозы.
Томас Манн, участвуя в ожесточенных и противоречивых дебатах о внешней и внутренней эмиграции, которые начались в 1946 году и были тесно связаны с его именем, а также с именами Франка Тисса и Вальтера фон Моло, позволил себе заявить: «Возможно, это предрассудок, но, на мой взгляд, книги, которые вообще могли быть напечатаны в Германии с 1933 по 1945 год, не просто бесполезны – их даже брать в руки не стоит. От них веет запахом крови и позора. Их все следует уничтожить». При этом он, с одной стороны, забыл, что его собственные книги издавались вплоть до лишения его гражданства в 1936 году, а с другой – с сегодняшней точки зрения его суждение о тех немногих писателях, которые не запятнали себя и, помимо, безусловно, часто слишком безобидных и незначительных книг, опубликованных ими в период нацизма, готовили другие, вышедшие после мая 1945 года, кажется чрезмерно суровым. Эти произведения были посвящены годам диктатуры, войне, преследованиям и убийствам евреев, цыган, гомосексуалистов и политических диссидентов, а также осмыслению собственной вины. Это значительный вклад в культурное и социальное возрождение Германии. Он не искупает упущений и не оправдывает тех, кто пытался задним числом обелить свои действия в период национал-социализма, но такая точка зрения отдает должное тем, кто оставался честным.
К концу войны Герману Штрезау было 49 лет. Его дневник, в котором он стремился запечатлеть время и переложить пережитое в слова, – не единственное письменное свидетельство, где Штрезау обращается к тому времени. За год до публикации дневников в издательстве Minerva вышел его впечатляющий роман «У станка» (An der Werkbank), в котором он художественно осмыслил свой опыт работы вынужденным подсобным рабочим на оптическом заводе Schneider & Co. в Венде под Гёттингеном. А в 1954 году появился роман «Рай заперт» (Paradies ist verriegelt), действие которого также разворачивается в Гёттингене. В этой книге через судьбы нескольких персонажей раскрываются долгосрочные последствия диктатуры и войны. В рецензии, опубликованной в Die Zeit, отмечалось, что диктатура и война привели к краху общих иллюзий буржуазного общества. Именно поэтому тяжесть пережитых событий и чувство неискупимой вины за несправедливость мира лежат на душах героев Штрезау, «хотя и не в сознании каждого, и это тем более угнетает, что отсутствует духовная ориентация, проистекающая из общего импульса». Роман, удостоенный литературной премии немецкой промышленности, получил множество восторженных отзывов. Литературный критик Вольфганг Грёцингер назвал его значительным романом эпохи и сравнил Штрезау с Фонтане, поскольку оба обладали даром быть романистами общества. Однако, как отмечал Грёцингер, в Германии больше не существовало общества в прежнем смысле, а потому связующее и общее начало стало чем-то запредельным, утраченным раем, доступ к которому можно обрести лишь через путешествие вокруг света, задуманное как сумма всех судеб.
Это хорошо передает идеи Германа Штрезау. В предисловии к своему дневнику он выразил схожую мысль. Он писал, что представление о том, будто лучшее или даже хорошее просто займет свое место, – это иллюзия. Напротив, он подчеркивал, что лучшее необходимо создавать заново, и такое возможно только при условии, что люди в это верят. Исцеление, предупреждал он, может прийти лишь через дух и истину, но никогда – через иллюзии. Своим творчеством Герман Штрезау стремился отразить реальность и, с присущей ему скромностью, попытаться начать процесс исцеления, к которому так стремился. При этом он осознавал, что раны останутся – в душах людей, в их взаимоотношениях, в самом языке…
Герман Фридрих Штрезау родился 19 января 1894 года в семье немецких родителей в Милуоки, штат Висконсин. В 1900 году семья переехала обратно в Германию и поселилась во Франкфурте-на-Майне. Там Штрезау окончил школу и получил аттестат зрелости. В 1912 году он начал изучать германистику, историю искусств, философию и историю, но в 1914 году прервал учебу, так как ушел добровольцем на военную службу. Он учился в университетах Берлина, Франкфурта, Мюнхена, Грайфсвальда и Гёттингена, но так и не окончил их. С 1928 года, а возможно, и раньше, он регулярно рецензировал книги для радиопрограммы Bücherstunde im Rundfunk. В 1929 году начал работать в библиотеке Шпандау, а в начале 1933 года был уволен по политическим мотивам. Недолго преподавал в библиотечных школах в Берлине и Штеттине, но и эту работу ему пришлось оставить в 1934 году. С тех пор он писал для Frankfurter Zeitung и Neue Rundschau, работал редактором в S. Fischer Verlag и начал переводить романы с английского на немецкий. Первый из них был опубликован издательством Herbig Verlag в Берлине в 1937 году. На первых же страницах своего дневника, который он начинает вести в 1933 году, Штрезау упоминает и о собственной литературной деятельности. Хотя его театральные пьесы остались неопубликованными и не были поставлены на сцене, в течение следующих нескольких лет он публикует несколько книг: «Джозеф Конрад – трагик Запада» (Joseph Conrad – Der Tragiker des Westens, 1937), «Немецкие трагики – Гёльдерлин, Клейст, Граббе, Хеббель» (Deutsche Tragiker – Hölderlin, Kleist, Grabbe, Hebbel, 1939), «Наследники меча – роман о нибелунгах» (Erben des Schwertes – Ein Nibelungenroman, 1940) и роман «Орел над Галлией» (Adler über Gallien, 1942). В конце 1939 года Герман Штрезау переехал из Берлина в Гёттинген, где с февраля 1943 года и вплоть до прихода американских войск был вынужден трудиться подсобным рабочим в компании Optischen Werken Schneider & Co. После войны он написал о своих переживаниях в романе «У станка» (An der Werkbank), который был опубликован издательством Minerva Verlag в 1947 году. В 1948 году то же издательство напечатало и его дневниковые записи «Из года в год» (Von Jahr zu Jahr). Помимо литературной и переводческой деятельности, которую он возобновил после войны и продолжал до самой смерти, в 1950-х и начале 1960-х годов Штрезау опубликовал ряд монографий об Эрнесте Хемингуэе, Джордже Бернарде Шоу, Томасе Манне, Генрихе Бёлле и других. Штрезау также работал в газете Frankfurter Allgemeine Zeitung, для которой, в частности, писал театральные рецензии. С 1957 года являлся членом ПЕН-клуба и Немецкой академии языка и поэзии. После смерти жены в 1958 году он переехал к семье своего пасынка в Вальдакер, округ Гессен, где и умер 21 августа 1964 года.
1. Недатированная фотография, вероятно, во время проживания в Гёттингене.
2. Герман Штрезау около 1954 года.
3. С женой Гретой в гостиной.
4. В своей квартире в Гёттингене на Фридлендер Вег, 32.