Стоит ли мне продолжать дневник? Иногда буквально заставляешь себя остановиться и осмыслить поток событий, обрушивающихся на мою ничем не примечательную жизнь.
Гитлеру везде сопутствовал успех, но теперь он переступил роковую черту. Оккупация Чехословакии, всего через шесть месяцев после его торжественного заявления о том, что он и не помышляет о захвате чешских земель, стала переломным моментом в истории Третьего рейха. Если за границей еще оставались те, кто, несмотря ни на что, верил ему, то теперь они окончательно разочаровались. А те, кто желал ему краха, почувствовали первые признаки приближающейся бури. Когда 15 марта по радио передали сообщение о вступлении германских войск в Прагу, мы с Гретой переглянулись и без лишних слов поняли друг друга: это роковой поворот. Теперь маховик запущен. Гитлер, возможно, еще сможет как-то направлять его или замедлить, но остановить не в силах. Куда это приведет, предсказать невозможно, но последствий уже не избежать.
Что это за политика? Хотя это уже и не политика в привычном смысле. Что скрывается за этим: какие планы, намерения? Безумие, отчаяние, безвыходность, толкающая к катастрофе любой ценой, – кто знает? Кажется, будто этот демон, гонимый страхом, вынужден каждый месяц создавать новую сенсацию, словно в лихорадке, которая утихает лишь на мгновение. С пропагандистской точки зрения эффект от таких действий стирается уже через несколько дней.
Можно сказать одно: оккупация Чехословакии является явным нарушением даже самих национал-социалистических принципов и выглядит просто нелепо, когда пытаются оправдать «законность» аннексии Богемии с помощью всевозможных исторических аргументов. Такой шаг также представляет собой грубый разрыв с теми самыми принципами, ради которых велась борьба против Версальского договора. В этом заключается роковой поворот, который определит будущее.
Не перестаешь размышлять об этом человеке, который накапливает успех за успехом и, похоже, не замечает, что именно такие череды побед, такие полосы удачи таят в себе опасность – невидимую границу, за которой счастье имеет обыкновение оборачиваться трагедией. Греки знали, почему они так часто предостерегали от пересечения этой черты: они испытали все на себе. Роковое состоит в том, что увидеть эту черту заранее не дано никому. Ее можно только почувствовать, когда к ней приближаешься. Но такого чутья наш колдун, похоже, совершенно лишен. У него, кажется, просто нет соответствующего органа. А ведь именно у политика он должен быть. И если его нет – что тогда? Неужели 80-миллионный народ должен плестись за ним, шатаясь, «на авось»?
Если попытаться объективно разобраться в ситуации, насколько это возможно без углубления в дипломатические детали – а такого знания у нас почти нет, поскольку наша пресса заранее не имеет никакой ценности как источник, – то, пожалуй, приходится признать, что ключ, открывающий следующую дверь, находится у Англии. Правительство Чемберлена, во всяком случае, не хотело войны; вопрос в том, как оно теперь настроено по отношению к стране, глава которой привык давать не вызывающие доверия обещания. Гитлер доказал, что заключать с ним договоры бессмысленно, если нет возможности принудить его к их выполнению. Сам же он, вероятно, рассчитывает на то, что Англия, вооруженная недостаточно, и впредь не станет вмешиваться. Франция, так он, возможно, считает, без Англии, несмотря на свое соглашение с Россией, тоже ничего не предпримет.
Но что делать с Россией? По-видимому, все дело в том, чтобы не допустить образования старой коалиции времен мировой войны, возможность которой вполне реальна. Этого, однако, можно было бы добиться только путем сближения с Россией, раз дальнейшее взаимопонимание с Англией после последних событий представляется крайне сомнительным. Но как вообще такое представить после того, как непримиримая враждебность к Советскому государству годами подчеркивалась как основа основ политики национал-социализма – а советская сторона без устали предупреждала о завоевательных планах Гитлера на Востоке, открыто изложенных в «Майн кампф»?
Сближение с Россией стало бы еще более глубоким разрывом с национал-социалистической традицией, чем оккупация Чехословакии. До чего гротескно это политическое калейдоскопическое жонглирование комбинациями! По нему видно, до какой степени наш господин и повелитель не является настоящим политиком. Он зависит от череды случайностей, а точнее, вынужден постоянно маневрировать, чтобы компенсировать собственные стратегические ошибки. Какое-то время это может удаваться, и на его стороне большое преимущество: он действует с гораздо большей, сосредоточенной ударной силой и тем самым может использовать внезапность каждого отдельного шага. Пока другие успевают осознать случившееся, он уже может сделать новый неожиданный ход, к которому они не готовы. Но в долгую это чрезвычайно опасная игра.
В январе в издательстве Oldenbourg вышла моя книга «Немецкие трагики» (Deutsche Tragiker)2. Большого дохода она мне не принесет – большая часть ушла на аванс, да и небольшой тираж вряд ли быстро раскупят. Однако Frankfurter Zeitung обратилась ко мне с предложением публиковать главы из книги, что для меня весьма ценно.
Ситуация напоминает прошлую войну: тогда невозможно было представить, как война закончится, а сейчас трудно понять, как сохранить этот так называемый мир. Грандиозные успехи последних бескровных завоеваний – аннексия Австрии в марте 1938 года, Судетской области в сентябре 1938 года, Чехии и Моравии, а также Словакии в марте 1939 года – несут в себе двойственность любого насильственного успеха: они порождают последствия, и самое очевидное из них – то, что динамика национал-социализма полностью обратилась вовне, что противоречит его собственным принципам. Присоединение протекторатов является прямым нарушением прав, которые Германия отстаивала в борьбе против Версальского договора. В связи с этим заявления Гитлера практически ничего не стоят, если не подкреплены явным принуждением. Однако попытки такого принуждения ведут к новой динамике и так далее – не ad infinitum (до бесконечности), а ad finitum (до предела). Гражданская война в Испании, правда, закончилась. Но Италия аннексировала Албанию2.
Доктор Э. М.3, который иногда навещает нас с супругой, был в ярости и задался вопросом, не сошел ли Муссолини с ума. Раньше он был сравнительно высокого мнения о дуче, но с тех пор как тот пошел в кильватере Гитлера, только качает головой – и действительно, головой тут можно только качать. Эти узурпаторы, как и все узурпаторы до них, тяготеют к насильственным мерам, которые при известных обстоятельствах вызывают гигантские перемены, против которых остальной мир, что вполне естественно, восстает.
Нельзя, конечно, не видеть, что, если смотреть исторически, без узурпаторов – то есть без людей, которые вдруг выбиваются из строя, – со времен Адама и Евы ни в одной сфере не произошло бы ничего продуктивного. Достаточно взглянуть на Лигу Наций, которой надлежало открыть новую эру, нечто вроде Святого союза. Силы существующего порядка рано или поздно всегда оказываются исторически позади, а рецепта, как без трений развить из старого необходимое новое, до сих пор не найдено. Сопротивление слишком велико, и, похоже, именно оно в конце концов и выманивает из угла этих enfants terribles, которые затем все опрокидывают…
Новаторство Гитлера заключалось в том, что он, можно сказать, выступал в роли основателя новой религии – политической. Однако возникает вопрос: были ли провозглашаемые им принципы искренними, или же правы те, кто говорит о его стремлении к мировому господству? Вероятно, все устроено гораздо сложнее, чем готовы или способны признать вражеские пропагандисты, которые, как все пропагандисты, видят мир примерно таким, каким он выглядит в рекламных плакатах. Что Гитлер с самого начала имел в виду Германию как европейскую ведущую державу, едва ли можно ставить под сомнение; возможно, однако, при этом он воображал, что остальная Европа тоже однажды станет национал-социалистической по его образцу. При его полном отсутствии политической психологии – если не считать психологии масс, которую он понимает пугающе хорошо, – такое вполне можно себе представить.
Но еще вероятнее, что этот очень хитрый, многозначный и загадочный характер в глубоких слоях сознания носил в себе несколько наслаивающихся друг на друга концепций, несколько возможных замыслов, которые в зависимости от конъюнктуры то исчезали, то вновь всплывали – в беспрерывной игре взаимных сдвигов.
Самый внутренний его двигатель – чувство власти; это и есть демонически обостренная болезнь нашего времени, жажда значимости современного человека, без которой он почти уже не может жить. Эта воля к власти хватается за возможности почти вслепую, не задумываясь о последствиях, оставляя их на волю своего испытанного «счастья» или, выражаясь его собственным языком, провидения. При этом в данный момент он искренне верит в то, что говорит. Он всегда говорит по убеждению – пусть эти убеждения меняются сколько угодно часто. По-видимому, он принадлежит к тем нередким натурам, которые считают себя искренними даже тогда, когда лгут.
В этом заключается его примитивность, то, что в духовном отношении ставит его на довольно низкую ступень человеческого. Отсюда и эти трогательные ноты в его речах, когда он разыгрывает непонятого: это искренне, он и вправду не понимает, почему его намерения не вызывают доверия. Эти трогательные ноты – одно из сильнейших средств воздействия на массы, и каким-то образом он это тоже знает. Этот человек очень хитер. В этом есть что-то женственное: инстинктивная хитрость, умение использовать свою личность, напустив видимость невинности.
Население в целом апатично и истощено. Пропаганда со своими фокусами изнашивается чрезвычайно быстро, и потому работает на предельных оборотах. На всех лежит тяжелый гнет надвигающейся угрозы – даже на тех, кто не хочет этого признавать и старается вытеснить ее из сознания. Возможно, именно они первыми и сломаются в критический момент.
Вчера вечером в закусочной «Лебединая кружка» состоялась лекция пропагандиста, на которую партия пригласила жителей поселка. После некоторого колебания я решил пойти, чтобы посмотреть, что это за мероприятие. Как местный «дядюшка ПВО» (ответственный за противовоздушную оборону), я получил специальное приглашение. Честно говоря, сначала у меня не было особого желания идти, но в итоге это стоило того. Вообще, время от времени полезно наблюдать за этими людьми. Правда, от этого начинает подташнивать, но с этим приходится мириться.
Оратор – сравнительно еще молодой партийный товарищ, по-видимому, «старый боец», потому что теперь он бургомистр одного соседнего маленького городка. Но таких речей от этой публики я еще не слышал, и если учесть, что говорит он по указанию свыше, речь была весьма показательной в нескольких аспектах. Не то чтобы он сообщил хоть что-нибудь фактическое о положении дел – ни единого слова. В этом смысле его выступление было неинформативным. Он говорил почти исключительно о фюрере и об отношении народа к нему – и говорил так, что это меня прямо потрясло. Судя по всему, новая религия уже полностью сформирована. Оратор использовал библейские выражения, вроде: «Его мысли – не наши мысли, Его пути неисповедимы» и так далее. Но речь шла не о Боге, а об Адольфе Гитлере. В этой лекции Гитлер фигурировал не только метафорически, но и буквально как божество. Мне вспомнился детский молитвенник, о котором мне рассказывали в Берлине и который я тогда принял за шутку:
Ручки сложим, головы вниз,
об Адольфе помолись.
Он нам хлеб насущный шлет
и от всяких бед спасет…[65]
Ну что ж, эта шутка – вовсе не шутка. Аллах есть Аллах, а Геббельс – его пророк. Но помимо всего прочего, история примечательна тем, что теперь покончено с народными референдумами, на которых люди могли выразить свое согласие или несогласие с политикой этого «бога». Очевидно, что такими методами население готовят к чему-то, что потребует от него огромного нервного напряжения, а именно – к войне. И когда она начнется, народ уже не станут ни о чем спрашивать. От него потребуют абсолютного, слепого повиновения, без малейшего права на размышления, даже втайне.
Удастся ли добиться такого слепого повиновения? Сильно сомневаюсь. Уверен, я не единственный, кто не хочет отказываться от самостоятельного мышления ради этого «бога». Это невозможно. Да и вообще немцы, при всех своих недостатках, не нация фанатиков, и в этом как раз их достоинство. Дервишество нацистов не свойственно их природе, и это чувствуется даже на таких собраниях: нет того резонанса, который можно было бы ожидать. И все же этот яд действует по-своему – не подстегивает, а притупляет. Потому что перед лицом такого всевластия люди чувствуют себя освобожденными от ответственности.
Вернулся домой в подавленном состоянии и задался вопросом, который обсуждал с Гретой: как такой дух мог возникнуть именно у нас? Кто-то в Берлине – кажется, доктор К. К.1 из Neue Rundschau – рассказывал мне, что в правительственных и партийных кругах оценивают число абсолютно надежных членов партии в Великой Германии, включая Австрию, примерно в 20 000 человек! Само по себе это неудивительно. При определенных условиях ничтожно малому меньшинству легко управлять миллионами. А как англичане правят Индией? Как маньчжуры управляли Китаем? И все же здесь случай иной, и в нем сохраняется что-то загадочное, необъяснимое противоречие.
В определенных тенденциях современной жизни динамический мотив, которому следует и национал-социализм, буквально жжет глаза: это мотив масс, «социалистический» мотив коллективного духа, механики, обобществления, террора, который коллектив способен оказывать на отдельную личность. Это мотив современной жизни, который в так называемых демократиях действует почти так же сильно, как и в авторитарных системах. Многое у нас кажется заимствованным из Америки, и кое-что из этого даже нельзя назвать худшим, если учитывать организационные способности, которыми обладает такая система. Но откуда берется этот странно чуждый немецкому духу элемент в национал-социализме, это дервишество, эта страсть бросаться к ногам деспотизма восточного толка? И даже если сами дервиши составляют относительно небольшую часть общества, как они смогли достичь такой власти, одурманить народ, который в прошлом демонстрировал столько здорового реализма? Из опыта прошлой войны я помню в немецком солдате, помимо почти неисчерпаемого терпения, трудолюбия и верности делу, именно этот непоколебимый реализм. Но, видимо, двадцать лет неразберихи, череда кризисов, многолетняя безработица, отсутствие настоящего руководства, тупой эгоизм интересов и классов определенных кругов потребовали от народа больше, чем он смог вынести. И вдобавок – последствия мирного урегулирования 1919 года, создавшего невыносимые условия.
Тем не менее все это не до конца объясняет ту бешеную скорость, с какой человек, у которого с немецкой культурой, по сути, ничего общего, кроме языка, достиг такой власти, какой в Германии, да и в Европе, почти никто – да, пожалуй, вообще никто – не обладал. Над ним и вне его попросту нет никакой инстанции. Он один – высшая и последняя мера права и неправоты, жизни и смерти. Его пути «неисповедимы». Однако именно здесь видно, что что-то во всем этом не так: эта власть, кажущаяся непоколебимой, на самом деле по сути своей пуста.
Такие собрания нужно посещать именно затем, чтобы еще крепче убедиться: эта власть на деле пуста рано или поздно должна будет рухнуть. В тебе поднимается совершенно элементарное чувство: это не может хорошо кончиться, и не может потому, что здесь нечто в самой основе человеческой жизни, человеческой реальности, изогнуто до полной лжи. Ведь не может быть, чтобы простой смертный стал высшей инстанцией в вопросах истины и лжи, права и бесправия, жизни и смерти. Это неправда, что смертный может «всегда» быть прав. Именно то, что лежит в основе его абсолютной власти, и есть источник грядущего несчастья. Эта власть одновременно массивна и пуста.
Однако не стоит обманываться: с этой властью сейчас, а возможно, и в течение долгого времени ничего не произойдет. Достаточно лишь задуматься о том, как можно было бы ее подорвать изнутри, чтобы быстро понять, что это невозможно. Может быть, на такое решился бы какой-нибудь твердый генерал, если бы за ним стояла достаточно большая часть вермахта. Но даже если такой человек существует, это маловероятно, учитывая, что генералы редко, если вообще когда-либо, обладают мужеством взять на себя такую ответственность и пойти на открытое неповиновение. А даже если бы и нашелся – откуда взяться тому, кто сразу имел бы достаточный авторитет, чтобы обуздать последующий хаос? Все должно идти своим чередом, и невозможно предсказать, куда все приведет…
К этому добавляется еще одно обстоятельство, которое, кстати говоря, мало кто осознает: сколько-нибудь нормальный мирный порядок под руководством этих господ просто немыслим. Это им не подходит – даже если бы они сами этого захотели. В них есть что-то анархичное, это типы, которые по большей части никогда не занимались честным трудом, никогда сами не зарабатывали себе на хлеб. Гитлер, бывший безработный «художник», с его вечным недовольством, свойственным деклассированным элементам, которых никуда нельзя нормально пристроить. Фотография времен его солдатской службы, где он запечатлен среди сослуживцев своей роты, однажды открыла мне глаза: это был точь-в-точь тот тип, который почти в каждом подразделении существовал в единственном экземпляре – хвастун, вечно сосредоточенный на самом себе одиночка, невыносимо болтливый, всегда правый, как-то нелепо заносчивый; товарищи его терпят, но любят не особенно. Геринг, бывший офицер без места, совершивший опереточный скачок от капитана к генералу, живущий в ворованном замке среди ворованных художественных сокровищ (достаточно посмотреть на список свадебных подарков, полученных им в 1935 году, когда он женился на Эмми2: количеством и роскошью они заставили бы покраснеть любого князя). Геббельс – типичный интеллектуальный интриган и авантюрист удачи, из тех, что появляются во всякой революции. Штрейхер – провалившийся школьный учитель. И кто там еще только не всплыл из мрака, потому что в строго деловой атмосфере не мог дышать…
Эти бывшие военные авантюристы знают только борьбу. Они сами это признают, и нормальное состояние мира стало бы для них всех без исключения невыносимым. Им постоянно нужен какой-нибудь враг, будь то евреи, масоны, церковь, большевики или кто-нибудь еще – они должны вечно сражаться, грести изо всех сил, чтобы не пойти ко дну. В нормальной жизни они никогда бы не достигли успеха, скорее наоборот. Даже на войне, которая в рамках армейской системы все же еще была «нормальной», они ничем особенно не выделялись. То, что Гитлер, несмотря на Железный крест I степени, так и не стал даже унтер-офицером, говорит не в пользу высокого мнения его начальства о его качествах как военачальника.
Они оказались во власти безумной идеи бесконечного прогресса: увеличения производительности, коллекционных достижений, спорта, искусства, фанатизма, архитектурных сооружений – кстати, характерная мания цезарей к строительству, почти как симптом того, что они хотят переплюнуть прошлое и на случай возможной гибели оставить после себя что-то, что не так легко будет стереть с лица земли. Бесконечная гигантомания. Даже созданную ими самими славу нужно постоянно раздувать, а пропаганде надо подбрасывать топлива в эту печь – и это лихорадочное состояние должно однажды перейти в нормальный, здоровый мир, во что-то долговечное? Это совершенно исключено, по крайней мере до тех пор, пока эти господа во главе с Гитлером остаются в живых.
Я давно потерял желание продолжать свои записи, да и вообще что-либо делать. Мы находимся в водовороте событий и неумолимо движемся к катастрофе: все признаки указывают на то, что ее уже не остановить, да и никто не хочет ее предотвращать. Население живет в апатичной подавленности, лишь на массовых собраниях оживляясь обычным шумом подстрекаемой толпы. Сенсацией стал пакт о ненападении с Россией1, а также фотографии в иллюстрированных журналах: Риббентроп в Москве с Молотовым и Сталиным. На московском аэродроме развевались флаги со свастикой. Кажется, будто мир перевернулся с ног на голову. Изумление было огромным, ведь вся эта история месяцами хранилась в тайне. Возникает вопрос: может ли этот союз между двумя партнерами, которые годами неустанно лаяли друг на друга как заклятые враги, быть хотя бы отчасти искренним? Без сомнения, это успех, и на мгновение мне показалось, что он, возможно, сможет обеспечить мир. Однако то, что я слышу в Берлине, вселяет глубокий пессимизм.
С марта моя воинская повинность больше не привязана к первому дню мобилизации. Теперь я должен оставаться дома и ждать, пока меня не призовут. «Добровольные заявления бесполезны и не допускаются». Пусть ждут сколько угодно – добровольно на безумный шаг я не пойду. Уже был у меня такой опыт, и в ответ я получил лишь пинок под зад.
На улице стоит сухая, удушающая жара, воздух неподвижен, словно застыл. Сад выглядит заброшенным, и у меня больше нет сил что-либо делать…
[Из записей Греты]: Вчера пришло письмо от Софи. Хайнца в воскресенье вечером забрали в армию, он должен был явиться на своем мотоцикле… Мне до сих пор не верится, что Германия действительно собирается воевать. Люди этого точно не хотят. Настроение у всех ужасное… Слышны только жалобы и ругань – правда, в основном с глазу на глаз. Если появляются посторонние, все замолкают или переключаются на нейтральные темы. Мы слишком хорошо помним, что такое война…
С понедельника продукты начнут выдавать только по талонам. Картофель и мука пока в свободном доступе, как и хлеб с яйцами, но яиц нет. В Берлине и других городах уже выстраиваются длинные очереди. Герман был у своего издателя, который пока продолжает платить, но неизвестно, надолго ли это. Если издательство закроется, наши доходы прекратятся. Но думать об этом бессмысленно. Если начнется война, она будет настолько ужасной, что все остальное станет неважным.
В семь утра по радио сообщили: немецкие войска перешли польскую границу для «контрнаступления». В десять мы слушали речь Гитлера в рейхстаге (зачем вообще этот рейхстаг?). Затем пришло письмо из Франкфурта с известием, что Хайнца вновь освободили от службы. Его, видимо, призвали по ошибке.
Еще утром сирена возвестила о всеобщей светомаскировке. Вечером мне пришлось вместе с начальником управы объехать поселок и деревни, чтобы проверить соблюдение светомаскировки, которое кое-где было просто отвратительным. Смертельно устал…
[Из записей Греты]: В магазине поселка было много людей. Все женщины обсуждали своих родственников и возмущались продовольственными нормами. На человека в неделю полагается: 7 г кофейных зерен плюс ячменный кофе, 90 г масла, 125 г сыра, 125 г жира, 700 г мяса, немного стирального порошка или «Персила». Туалетное мыло – только по специальным талонам, так же как тряпки для уборки, одежда, обувь или кожа. Теперь мы будем жить еще более уединенно и экономно, чем раньше.