В предыдущих главах были подробно разобраны игроки, обладающие шансом на обретение субъектности в текущем веке. Среди них, по тем или иным причинам, не оказалось нескольких региональных проектов и наиболее интересных читателям территорий. Разберем их подробнее, уделив внимание ограничениям и перспективам.
Несмотря на то, что в современном мире насчитывается более 800 млн протестантов, одноименный геополитический проект отсутствует и, судя по всему, не будет сформирован. В первом приближении геополитический проект промышленных элит США (Капиталистический проект) можно назвать протестантским, но, как отмечалось ранее, в его основе намного более широкая общность — «Иудо-христианский мир». Британия в принципе не имеет региональной проектности, а в рамках других текущих/будущих геополитических игроков лютеране, баптисты, кальвинисты и прочие не обладают значимым весом и влиянием.
Фактически общность под названием «протестантский мир» так и не сформировалась. Если категории «православный» и «католик» более сильны и важны для их носителей чем просто «христианин», то с протестантами ситуация обратная.
Показательным является «вторичность» протестантской проповеди. Практически везде, где уже была значимая духовная жизнь и развитое общество, протестантизм приходил на уже христианизированные земли, большей частью привлекая недовольных католицизмом (Европа, Латинская Америка), привлекая проповедью на местном языке, отказе от «церковного сервиса», простотой и непритязательностью. Отдельно можно сказать про полностью дикие языческие земли (Африка), Северную Америку и Австралию, последние суть территории для переселения, а не проповеди. Единственным исключением является Южная Корея, где за последние десятилетия христианство стало доминирующей религией в первую очередь за счет пасторов различных течений.
Таким образом, несмотря на 800 млн приверженцев протестантизма, Протестантский проект не имеет своей субъектности, является вторичным по отношению к более возрастным ветвям христианства и разобщенным. Внутренняя структура протестантизма очень похожа на исламскую умму.
Рассмотрим основные ограничения Протестантского геополитического проекта, почему ему не суждено проявиться и выйти на первые роли при жизни ближайших поколений.
Сила психоисторических смыслов (см. главу «Психоисторические смыслы») протестантизма значительно слабее православия и католицизма (рис. 159), но разрешение на ссудный процент и возможность коммерциализации духовной сферы очень привлекательны для «торговцев». Не удивительно, что наибольшее распространение реформаторским течениям обеспечила экспансия «держав моря», что из всех видов борьбы предпочитают войну Афины (торговоэкономическая война). Всё ради прибыли и золотого тельца, даже психоисторические смыслы можно обрезать, всё в угоду наживе.
Современный экономиксизм — суть такой же протестантизм от политэкономии, с диким упрощением, отрицанием основ, традиций и жаждой наживы.
В последнее время в США происходит усиление процессов по трансформации оставшихся протестантских смыслов в «иудохристианский мир». В этом нет ничего странного, ведь попытки иудаизации христианства — процесс очень старый и непрерывный. Реформация с отменой запрета ссудного процента имеет вполне характерные исторические корни и предпосылки.
Главная проблема Протестантского проекта — отсутствие субъектности. Количество крупных религиозных течений и сект исчисляется даже не десятками, кого среди них только нет. При этом чем дальше идет процесс «возвращения к истокам», тем примитивнее становится учение, упрощение всё значительнее.
На рис. 159 показаны смыслы трех основных направлений христианства на территориях, где они доминируют. Нетрудно заметить, что протестантизм оказывается самым слабым.
У носителей/протоэлиты рассматриваемого Проекта нет единого образа будущего, а основной механизм поддержки и распространения — построенная на ссудном проценте экономика — перестает играть доминирующую роль в мире. Допинг, что пять столетий способствовал распространению реформаторских учений исчезает, а в сложном, меняющемся мире, в условиях жесткой конкуренции простые системы в перспективе обречены на поражение. Глобализация на праволиберальных принципах, что поощряла множество реформистских течений, сект и атеизмов, уходит.
Кстати, таким же допингом для экспансии ислама около полувека выступали деньги от продажи углеводородов Персидского залива. Как будет распределяться прибыль в производственных цепочках в новом мире панрегионов? Окажется, что основная прибыль будет в области высоких переделов, а не добычи сырья, и как быть?
Еще одним фактором, что ставит будущее Протестантского проекта под угрозу, является роботизация при переходе в шестой технологический уклад. Сама концепция трудовой этики перестает быть актуальной, лишая последователей ключевых элементов жизни и веры.
Таким образом, в ближайшие десятилетия, впервые за пять столетий, произойдет качественное изменение ролей во внутрихристианском соревновании. Православие и католицизм получат преимущества над протестантизмом вследствие утраты последним поддержки торгово-промышленных кругов. Мир ссудного процента уходит вслед за капитализмом, а роботизация делает неактуальной трудовую этику для 90% населения мира.
Очень интересной будет психоисторическая борьба на территории Африки в ближайшие 30-40 лет, ровно до момента, когда у победивших панрегионов не найдется время и интерес для очередного освоения Черного континента (2050-2060 гг.).
Одной стороной противостояния будет доиндус-триальный ислам с традиционной системой отношений, а с другой стороны встанут прорывающиеся в капитализм африканские «государства». Если развитые страны (США, Европа и др.) ждет технологический и социальный откат на несколько десятилетий, то заброшенную всеми черную Африку ждет возврат в эпоху первых технологических революций и период первичного накопления капиталов.
На базе крупных городов будут формироваться колониальные недогосударства, что будут захватывать и разграблять соседние территории. Местные вожди перестанут соблюдать даже минимальные нормы права, а внешним игрокам будет не до живущих в XVII-XVII вв. дикарей. Отдельные, тщательно охраняемые анклавы со стратегическими месторождениями да порты — это основные объекты, достойные внимания и защиты геополитических игроков, до всего остального будет в разы меньше дел, чем даже в наши дни.
В этих условиях смесь протестантских, католических и языческих смыслов станет актуальной и обретет шансы в борьбе с исламом. Если бы Африку не трогали лет сто, то там смогла бы институциализироваться и набрать силу новая ветвь христианства (условный вуду-католицизм), но этого времени не будет.
Может ли Африка провалиться еще дальше в глубину веков или наоборот, самостоятельно построить развитое индустриальное общество? Нет ответа на оба вопроса. Информация, технологии, культура экономических отношений достаточно распространились в мире, чтобы не дать деградировать в железный век, да и контакты сохранятся, а для собственной цивилизации нет ни ресурсов, ни образования, ни времени, ни традиций. Ничего нет.
Таким образом, на ближайшие 30-40 лет Африка превратится в поле битвы двух устаревших социально-экономических формаций: суннитского ислама, стремящегося в Халифат, и капиталистической экономики XVII-XVII вв. построенной на смеси протестантизма, католицизма и местных негритянских традиционных верований.
В 2050-2060 гг. на материк вернутся очередные колонизаторы, центры триполярного мира или победивший проект. Начнется новый этап привнесения красивого, доброго и вечного для местного населения.
Отсутствие субъектности / единой проектной элиты, отмирание экономических отношений, построенных на принципах ссудного процента, и роботизация, уничтожающая базу для протестантской этики, обнуляют перспективы Протестантского проекта.
Необладающие значимостью и весом гиббелинст-кие элиты Северной Европы не смогли сохранить свою значимость, уступив место более приспособленным к использованию ссудного процента евреям и выходцам из Венеции.
Для геополитических игроков с большим протестантским населением (США и Британия) проектные смыслы будут продолжать дрейфовать в сторону иудохристианского мира. Единственным местом на карте, где Протестантский проект будет проявляться в ближайшие десятилетия, будет Африка. Схватка недоХалифата и черных колониальных «карго-государств» за контроль над ресурсами, людьми и территориями станет карикатурным, сжатым по времени и локальным повторением истории XVII-XVII вв. Однако практически вся Африка, за исключением нескольких чужих анклавов, станет таким чудом.
Контуры будущего Черной Африки (территории южнее Сахары, населенные преимущественно представителями негроидной расы) определяются внешними условиями, здесь не идет речь о субъектности в рамках мира, но уныние и отсутствие воли к победе — одни из главных грехов геостратегии, не будем им поддаваться.
Для понимания степени дефрагментации Черного континента автор рекомендует всем познакомиться с этнической картой Африки, с ее множеством племенных союзов и языков, изучить религиозное многообразие и содержание эклектических верований этой части света. В основе самоидентификации населения до сих пор лежат племенные союзы, территории которых не совпадают с границами государств, а площадь континента южнее экватора сопоставима с площадью России.
В рамках инерционного сценария будущее Черного континента простое и незамысловатое — полная деградация остатков государственности, системы управления, инфраструктуры, экономики и культуры. А в 2050-2060 гг. на континент придут колонизаторы, и начнется Большая игра за Африку.
Вариантов обретения субъектности у данной части мира в ближайшие несколько поколений нет (рис. 161). Можно ждать формирования Леволиберального глобального проекта на базе Латинской Америке (стратегия «Леволиберальный глобализм»), к которому Африка просто присоединится, можно пытаться повторить путь догоняющего развития СССР (стратегия «Пятилетка за два года»), а можно сыграть вдолгую, попробовать сформировать единую нацию и национальную/имперскую элиту (стратегия «С нами Бог!»).
В случае сохранения праволиберального глобального мира у Черной Африки был единственный сильный козырь — демография (стратегия «Демографический взрыв»). Местные народы и племена позже всех в мире перейдут к городскому образу жизни и дольше остальных буду сохранять высокие показатели по фертильности и количеству детей. Итогом бы стал рост доли представителей негроидной расы в едином человечестве, правда при этом большая часть коренных психоисторических смыслов была бы утеряна.
Но именно в последнем и заключается шанс Черной Африки на будущее, ведь в ином случае остается лишь «дикое поле» да риск рукотворных, генетически запрограммированных эпидемий. В седьмом технологическом укладе (начало в 2055-2060 гг.) мир столкнется с биотехом и биогенетическим оружием.
В ближайшие годы Африку ждет жесткий передел и изменение границ — исчезновение внешних, общемировых правил развяжет руки наиболее сильным и пассионарным местным акторам. Между 2020 и 2040 гг. в мире будет происходить распад глобальной, построенной на праволиберальных принципах системы и становление мира панрегионов. Черная Африка на эти годы станет никому не нужной, для нее просто не будет ресурсов и сил. Разрешение глобальных цепочек и общее падение объемов мировой ___W
экономики около 50% приведет к обрушению значительной части существующего экспорта ресурсов. Как следствие, произойдет и падение импорта, что еще более архаизирует и упростит экономику африканских стран, снизит уровень жизни населения.
Голод, социальные потрясения, геноциды, эпидемии (проблемы с лекарствами, ВИЧ), право «сильного», доминирование войны Ареса (вооруженные силы) станут трендами ближайших лет.
В 2040-2060 гг. в мире развернется борьба между сформировавшимися панрегионами. В результате чего мы выйдем или на новую попытку глобализации на иных принципах, или получим устойчивый триполярный мир. В этот период большие игроки обратят свой взор на Африку. От местных же зависит, будет ли здесь дикое поле (инерционный сценарий), колонизация которого начнется в районе 2050 гг. или некий субъект, который сможет претендовать на позицию вассала или даже младшего партнера большого игрока.
В отношении внешних союзников/сеньоров вопрос непростой, общее правило — ни в коем случае не становиться младшим партнером слабого геополитического игрока, как то Исламский мир, Индия и др.
В идеале можно постараться стать не просто младшим партнером, а реализовать многовекторную политику, играя на интересах разных панрегионов. Для этого нужно быть всего на одну-полторы ступени слабее ключевых игроков, т. е. иметь экономику четвертого (индустриального) с элементами пятого (постиндустриального) технологических укладов, вооруженные силы (ядерное оружие, региональные силы), способные дорого продать себя, и собственная концептуальность / психоисторические смыслы, не позволяющие сдаться противникам.
Можно ли рассчитывать на большее? Только в рамках чудесного сценария, т. е. вероятность меньше 2%, такие варианты традиционно оставляем за пределами нашего рассмотрения.
Таким образом, у Черного континента есть не более 20-25 лет для обретения хотя бы минимальной субъектности, когда внешним игрокам не будет до нее никакого дела, а потом ситуация изменится. Однако для противостояния внешним игрокам не будет даже теоретических шансов.
Суть данной стратегии — повторение пути СССР в XX в. в рамках парадигмы догоняющего/повторя-ющегося развития, используя имеющийся исторический опыт, открытые технологии, научные и социальные знания. Слабый элемент этого построения, делающий его маловероятным — потребность в сильной, субъектной правящей группе. Надо найти местного И. В. Сталина, Л. П. Берию, Ф. Э. Дзержинского и т. д., дать им власть и свободу действий, разогнать существующие государственные структуры, сформировать новые и единые... Значит ли это, что можно расслабиться и ничего не делать? Нет, по данному пути можно и нужно двигаться, ведь даже неполные результаты пойдут на пользу Черной Африке.
Описывать детали стратегии нет смысла. Покажем целевое, итоговое положение, к которому надо идти. И, да, за 20-25 лет нужно пройти практически весь индустриальный и социальный путь Советского Союза.
Рассмотрим, каков должен быть контур будущего. Первый вопрос — границы данной территории. Если очень грубо, границы будущего региона — всё, что ниже экватора и непосредственно сам экватор. В этом регионе есть два явных потенциальных, исторических центра сборки — Ангола и ЮАР (бывшая переселенческая Капская колония). Принимая во внимание отсутствие единых смыслов, родоплеменную структуру, разрозненную экономику, отсутствие национальных элит и т. д. в регионе, для балансировки интересов и избегания перекосов, логичным будет формирование трех разноплановых центров сил. У региона будет три «столицы»/центра — военная, экономическая, культурно-психоисторическая.
Государства Гвинейского залива окажутся вне зоны активного формирования, уж больно глубока там дефрагментация, много разломов и проблем. Их будущее как борьба с ползучей экспансией Исламского мира было описано в рамках Протестантского проекта.
В качестве военного центра, ядра будущих вооруженных сил (война Ареса) — Ангола, в качестве торгово-экономического центра (война Афины) — ЮАР с ее остатками индустрии и потомками буров. С психоисторическим центром проблема (война Аполлона) — нет общих смыслов от слова совсем, нет национального самосознания (племена и народности вместо наций), нет доминирующей региональной системы (смесь христианских, псевдо-христианских и местных традиций крайне мозаична), а до принятия глобальной идеологии у абсолютного большинства населения просто не хватает фундамента.
Вопрос формирования единых психоисторических смыслов нужно изучать детально и внимательно, с большей вероятностью речь будет идти о левых смыслах (общественное выше частного) с сильным влиянием трайбализма (тут важно изучить и осмыслить опыт М. Каддафи), а будут ли это консервативные (И. В. Сталин) или либеральные ценности (В. И. Ленин, Л. Д. Троцкий), и тем более их наполнение, вопрос отдельный и очень трудоемкий. Ответ на этот вопрос требует очень глубокого погружения в культуру и местную специфику, фактически нужно, чтобы данный регион стал родным.
Отдельно нужно сказать про национализм, ранее автор показывал его негативное влияние на собственную нацию. Попытка построения национальных проектов в Африке приведет лишь к еще большей деградации, упрощению и утрате интеллектуального потенциала населения (благо примеров на континенте полно). Любые попытки поднять флаг национализма / черного расизма должны пресекаться крайне жестко.
Экономика региона пойдет или по пути анархии и разрушения существующей инфраструктуры и систем власти (инерционный сценарий), или путем крайне жесткой концентрации капиталов и ресурсов для индустриализации.
Для детального развития Черной Африки необходимо формирование новой практической экономической теории, не нужно пытаться использовать классический марксизм и принципы протестантской трудовой этики. Менталитет местного населения «несколько» отличается от «эталонов», не так ли?
Для разработки экономической программы необходимо создание научного центра, сбор нескольких сильных политэкономистов. 2-3 года на это еще есть. Данная работа будет не созданием нового, а распаковкой уже существующего — благо примеры и аналоги в истории были.
Важнейший фактором для успеха всей деятельности будет жесткая система управления, талантливый экономист-практик с командой... Поднять местами неолитическую экономику за 20-25 лет до уровня четвертого технологического уклада — задача архисложная. Перескочить сразу в шестой — даже не будем разбирать.
К сожалению, общий уровень жизни не позволяет рассматривать такие опции как приглашение к себе ученых из других частей мира, серьезно обсуждать поднятие собственного уровня науки также не имеет смысла. Для минимальной игры на перспективу необходимо вводить единую/унифицированную систему образования на всей территории хотя бы за восьмилетку.
Основной среднесрочный риск Черной Африки — трансиндустриальная революция в мире, в результате которой будет уничтожено всё производство в периферийных странах. Акцент нужно делать на развитие инфраструктурной связанности и энергетики региона, так как добрая часть остального производства будет разрушена к 2050 г., так как защитить себя от внешней экспансии не получится. Вопрос лишь в том, кому, как быстро и на каких условиях будут сданы позиции.
Таким образом, у Черной Африки есть 20-25 лет на объединение и догоняющее развитие. Вероятность реализации данной стратегии не очень большая, но идти по этому пути нужно, так как даже промежуточный итог будет лучше, чем инерционный сценарий — «дикое поле».
Максимум, на который может претендовать Черная Африка по итогам этого пути — современная недо-Индия, т. е. региональный игрок, в первую очередь за счет демографического статуса, не оказывающего реального влияния на мировые процессы. Да и то это практически недостижимый идеал и не более.
Последствия трансиндустриальной революции в мире практически полностью обесценят все героические достижения и результаты этой стратегии.
В общем, движение есть, а результата нет, но, несмотря на это, есть другой, более интересный и долгосрочный вариант, игра вдолгую, и именно его мы и рассмотрим далее.
Одной из ключевых проблем Черной Африки является отсутствие национальной или имперской элиты, что является прямым следствием колониального прошлого, неестественности границ и отсутствия собственно наций. В лучшем случае элиты африканских стран родоплеменные, т. е. ненациональные по своей сути, а в большинстве компрадорские. Исходя из геостратегической матрицы реализация не то, что более сильных, а даже актуальных стратегий крайне затруднена.
Неудивительно, что изначально слабые и неконкурентоспособные элиты раз за разом закапывали перспективы стран Африки всё глубже и глубже. Особенно хорошо это видно на примере ЮАР, когда резкое изменение структуры и качества элиты привело к общему падению влияния и мощи страны, превратив одну из ядерных и независимых стран в то, что есть сейчас.
И, да, речь не идет о цвете кожи, речь идет именно о качестве элиты, призыве в ее состав неготовых к этому людей. У каждого народа/расы за долгие века/ тысячелетия складываются свои предрасположенности и слабости. Формирование единой нации, охватывающей весь юг Африки — главная стратегическая долгосрочная задача, всё остальное вторично, демография является долгосрочным сильным козырем.
При этом речь должна идти о сетевом принципе формирования без разрушительного внутреннего национализма (пагубность которого ранее описывалась) и попыток построения этнически гомогенной структуры.
Тут возникает вопрос, что первично — элита или нация, с чего начать. В данном раскладе нужно идти от создания / воспитания национальной элиты. Нация формируется за 3-4 поколения — это раньше Моисей водил по пустыне 40 лет, теперь люди живут дольше, да и то остается множество реликтов, что проявляются несмотря ни на что.
С формированием национальной элиты проще, да и решение более сильное, так как элита сможет стать субъектом очень многих процессов, защитить Черный континент от дальнейшей архаизации и раздробленности.
Для воспитания будущей национальной элиты нужна прививка имперского мышления/духа. Именно имперского, а не чужого национального, так как второй вариант приведет лишь к созданию компрадорской элиты, приверженной чужим психоисторическим смыслам. В мире очень мало империй суши (Россия, Иран, в меньшей степени Индия) и империй моря (США, в меньшей степени Британия), способных сделать прививку духа.
Вариант прихода сетевых держав и/или региональных проектов неоднозначен, для сосуществования с ними и сохранений традиций желательна нация. Несмотря на это для Черной Африки был бы оптимален союз с сетевыми глобальными леволиберальными элитами Латинской Америки, но последние еще не сформировались.
Остается лишь один реальный вариант — Россия. Можно еще посмотреть в сторону реликтов Красного проекта на Кубе, но последняя вторична и очень ослаблена. Другие источники имперского мышления много хуже. В пользу России говорит исконно сетевой характер постоянной экспансии, когда включенные в империю народы вставали на ее защиту, сохраняя при этом свою идентичность — вспомните алеутов в период Крымской войны, что встали на защиту России, считая себя ее частью.
Что нужно делать:
■ создать систему кадетского обучения детей (сироты и дети из племенных элит) начиная с 6 лет (!!!), чтобы за 15-20 лет воспитать более 100 тыс. выпускников. Автор часто говорил, что раньше 10 лет отрывать от семьи нельзя, но тут речь идет именно о ломке психоисторических смыслов молодого поколения, отрыве от семей и резкого снижения влияния родоплеменных традиций;
■ дети берутся на полный пансион как в кадетских классах у нас и английской системе воспитания элиты (выходные/каникулы можно проводить дома, чтобы сохранить хотя бы часть отношений);
■ детей брать из всех народностей, племен и стран южнее экватора, чтобы не было доминирования отдельных племенных союзов;
■ схема обучения строится на традициях Макаренко, подтверждая «и нет ничего нового под солнцем» (Еккл. 1:9);
■ в качестве преподавателей приглашаются отставные военные из России 45-55 лет.
Наставниками лучше брать офицеров в отставке из боевых частей, с опытом и готовых заняться воспитанием детей. Большая часть этих людей будет обладать имперским мышлением, слово офицера для них не пустой звук, опыт вбивания дисциплины и ответственности — неотделимая часть их сути. Для русских мужчин (в широком смысле) очень характерно стремление к подвигу, потребность быть нужным и т. д. Посмотрите, как быстро они угасают и уходят из жизни, выйдя на пенсию, а боевым офицерам еще сложнее, они привыкли к постоянным вызовам, сложным решениям, иерархии, видели грань жизни и смерти, победили страх.
Воевать в локальных войнах в ближайшие годы России придется много, на гражданке найдут себя далеко не все отставники. В 45-50 лет офицер выходит в отставку, сил и энергии у него еще много. Найти 10-15 тыс. человек, готовых поехать на несколько лет на юг Африки, да за хорошие деньги, да для реализации Большой цели будет не так и сложно. Добрая часть этих офицеров будут типажа «Чапай на лихом коне», что в рамках архаичных культов личной силы и харизмы будет делать их примером для подрастающего поколения.
Эти мужики не смогут подготовить Ломоносовых и Эйнштейнов, но это и не нужно, они воспитают потенциальных пассионариев, готовых жертвовать собой, будущую элиту и объединителей региона. Речь не будет идти о высшей математике и сопромате, но обязательный школьный минимум, понятие о чести и ответственности они вобьют в головы.
Может показаться циничным, но воспитание будущей элиты Черной Африки невозможно мягкими и человеколюбивыми инструментами, на это просто нет времени. С точки зрения нашего общества это поколение лишится детства, но с позиции реалий тех мест — они получат шанс на будущее. Такова цена формирования и будущего нации.
Приглашать нужно именно мужчин в командировки на несколько лет, чтобы приезжали без семей и потом большинство уезжали обратно. В ином случае произойдет не формирование местной элиты, а становление варягов во власти. Также необходимо окружить этих людей молодыми, красивыми местными девушками, проверенными на все болезни (помним про гигантский процент ВИЧ на континенте). И, да, это значительно облегчит контакт и взаимопонимание, ведь когда дома ждет красивая молодая негритянка да мелкие мулаты, даже бытовой расизм уйдет.
Дети будут воспитываться в этих же заведениях на полном обеспечении государства, чтобы не было страха за их будущее. Это будет второе поколение новой элиты, воспитанное в той же системе образования. О детях русских военных будут заботиться их воспитанники, для которых те были отцами-командирами, учителями, создателями команды. Да и небольшая метисация и повышение генетического разнообразия не будет лишними.
При численности преподавателей 10-15 тыс. человек количество кадетов будет более 100 тыс. Это будут дети, считающие себя продолжателем славных воинских традиций русских, знающих русский (первое, чему придется учиться) и английский языки, не полностью оторванные от местных реалий, но стоящие над родоплеменными традициями.
В будущем вооруженные общностью интересов и духом товарищества эти дети станут основой вооруженных сил, административной системы и т. д. Самые сильные, активные, пассионарные и т. д. сформируют будущую элиту Черной Африки. Им даже не нужно будет помогать, они сами прорвутся сквозь родоплеменные элиты на самый верх, как раскаленный нож сквозь масло.
Воспитание девочек сложнее, это разумно проводить в меньшем отрыве от семей, чтобы будущие жены элитариев передавали своим детям местные традиции, пусть и сильно ослабленные, но могли понимать и быть поддержкой мужьям.
Нужно решение на запуск такой образовательной системы, это будет очень сильный, но болезненный стратегический шаг. Готовы ли патриархальные племенные элиты отправлять своих детей с 6 лет на обучение, понимая, что их образ мысли и жизни изменится? Будем смотреть.
Таким образом, воспитание основы/базиса для формирования национальной/имперской элиты должно стать одним из главных целей развития Черной Африки. Чтобы не создавать компрадорскую элиту, воспитание должно происходить в местных условиях, сохраняя часть культурного кода, но перепрошивая значимую часть психоисторических смыслов.
К 2040 г., когда мир перейдет от формирования панрегионов к их конфликтам, самым старшим из этих детей будет более 20 лет, а к 2055-2060 гг., когда развернется основная борьба за Африку, они станут самым активным слоем местного общества, носителями пассионарности и новой идентичности. Эти дети имеют все шансы сформировать единую нацию, стать местным субъектом мировых процессов.
Выгодно ли это России? Да, хотя прямого среднесрочного влияния мы не получим — слишком далеко да и не нужно, но это будет потенциально союзный центр сил, благодарный нам за свое формирование, пусть и слабый. Это игра вдолгую, на несколько поколений вперед.
Подходит ли такой вариант для России? Нет, это упрощенный рецепт на стыке XIX и XX вв., он оптимален для Африки, но сильно устарел для России. Однако ничего более сложного для Черного континента работать не будет.
Цвет наиболее вероятного будущего Черной Африки совпадает с ее цветовым обозначением. В рамках инерционного сценария континент ждет лишь продолжение деградации, геноцида, насилия и отсутствие надежд. В то же время ближайшие 20 лет будут сопровождаться уходом / резким ослаблением влияния внешних акторов на континенте, что откроет небольшое окно возможностей.
Правда попытки догоняющего развития, даже при максимальном напряжении сил и везении, позволят лишь построить за 20-25 лет индустриальную экономику (четвертый уклад) и не более, в то время как ведущие панрегионы перейдут в шестой технологический уклад. Однако грядущая за этим мировая трансиндустриальная революция девальвирует практически все результаты и достижения Черного континента.
Но шанс на будущее есть, он в формировании национальной элиты, а потом и единой этнической системы на основе множества разрозненных народностей и племен. Это интересная стратегическая опция, сочетающая в себе прививку пассионарности и имперского духа, воспользоваться которой сможет только Африка, уж больно низкий у нее уровень развития, как экономического, так и национального. Даже такие простые и грубые инструменты позволят ей ворваться в будущее.
Для России данный вариант стратегии несет обретение высоколояльного и интересного союзника к концу XX в. Будем смотреть, это может стать интересным.
Ранее автор описал стратегию Исламского мира, ядром которого являются арабские народы. Может сложиться впечатление, что стратегия и будущее общности из 450 млн человек едины и неделимы с будущим Исламского мира. Но это далеко не так.
Арабский мир очень многообразен, фрагментирован и в масштабах человечества во многом уникален. В нем произошло смещение трех геостратегических полюсов и смешение ресурсов трех типов войн (Ареса, Афины и Аполлона), что в определенный момент истории обеспечило прорыв и резкий шаг вперед, а затем, наоборот, очень ограничило и замедлило развитие.
Рассмотрим подробнее эту крайне интересную часть человечества.
При рассмотрении Ближнего Востока большинству представителей европейских цивилизаций — а Восточная и Западная Европа являются двумя разными европейскими цивилизациями — чаще всего не хватает объективной информации. Так уж сложилось, что большая часть отечественных и западных экспертов, рассказывающих про арабский мир, — это арабы-христиане или евреи, для которых большинство арабов-суннитов есть сочетание всего отрицательного, что только может быть в народе, подкрепленное личными, семейными, родовыми и историческими обидами.
То есть здесь мы в известной степени уподобляемся западной общественности, что до сих пор смотрит на Россию глазами русофобов вроде Бжезинского, Сороса и шведских ловцов российских подводных лодок. Автор долго искал материалы, что позволяют взглянуть на структуру и связи внутри арабского мира по-новому, без искажающего объективность тумана эмоциональных оценок и обид.
В рамках господствовавших европоцентричных представлений о поступательном, позитивистском, едином для мира пути развития характерно представление о народах Ближнего Востока как об отсталых и архаичных. Арабские народы видятся неспособными к самостоятельному индустриальному развитию из-за глубокого проникновения религиозной компоненты во все сферы общественной жизни: действительно жестко зафиксированные в исламе экономические и социальные законы VII в., характерные для кочевников, ограничивают любое развитие. Кажется, пересели основную массу арабов в города, дай образование, подвергни урбанизации — и через 2-3 поколения они будут мало отличаться от других городских жителей.
Собственно, вся политика СССР, да и Западного мира долгое время исходила из этих постулатов. Египет, Тунис, Ирак, Сирия уверенно маршировали по стезе развития в индустриальный мир. Казалось — надо немного поднажать, отринуть замшелые традиции, и всё станет как у всех. Но не вышло.
В отличие от остальных народов арабы сформировали устойчивую внутреннюю структуру, состоящую из трех противоборствующих и уравновешивающих друг друга элементов — государства, религии и. племенных связей. Трайбализм (лат. tribus — племя) — традиционная, сложноиерархичная форма самоорганизации и самозащиты населения является одной из скреп общества, пронизывающей, разделяющей и скрепляющей его. Такое же формирующее, разделяющее и поддерживающее действие оказывают школы ислама и национальные государства и/или идеи панарабизма.
Для большинства читателей, понятие «племя» ассоциируется с античными варварами, десятками полуголых дикарей в джунглях или индейцами с орлиными перьями на головах. Для понимания сложности племенной структуры потомков ветхозаветного Исмаила приведем иерархию-матрешку структур внутри племени[99]:
■ племя (кабиля);
■ малое племя или клан (ашира);
■ секция клана (фахд);
■ род (хамуля);
■ дом, семейство — пять поколений (бейт);
■ семья (аиля или усар).
До 75% иракцев и 60% сирийцев и сейчас ассоциируют себя с родными племенами несмотря на столетия оседлого образа жизни. Для примера: представители племени аназа исторически компактно живут на севере Сирии и в центре Аравийского полуострова, рашайда — в Кувейте и Палестине, а в современном Ираке насчитывается около 150 племен[100]. Племенные территории — наследие кочевого образа жизни, они представляют собой пятна, разбросанные по всему Ближнему Востоку и полностью игнорирующие начертанные европейцами границы.
Вот и получается, что рассмотрение структуры Арабского мира, ведущееся исключительно в аспектах государства и религии, упускает племенную структуру и связи. Уникальность ситуации в том, что такой троичной (государство, религия, племя), ярко выраженной, устойчивой тысячелетней структуры самоидентификации более нет ни у одной крупной этнической системы в мире.
Арабский мир не тождественен исламскому миру и не опосредуется им в полной мере. Потомки вышедших с Аравийского полуострова бедуинов-кочевников зачастую ведут свою историю и традиции с доисламских времен.
Если мы посмотрим на существующие в мире крупные этнические системы, сохранившие племенную структуру (рис. 163), то увидим, что ни одна из них не имеет выделенных трех сильных и выраженных элементов: город/государство, религия, племена. И тюрки, и афганские каумы, и народности Черной Африки идут по понятному нам пути — усилению государства и ослаблению влияния религии и племен.
Таким образом, представление об Арабском мире зачастую строится на основе позитивистского представления о его структуре, где усиление государства видится исторически обоснованным и логичным процессом. Ожидается при этом, что формирование сильных национальных государств с этническими традиционными особенностями и элементами является лишь вопросом времени, но на деле всё оказывается отнюдь не так.
Уникальность Арабского мира заключается в сохранении высокой значимости племенных структур. Изучение и понимание прошлого, настоящего и будущего Ближнего Востока невозможно без понимания противоречий и взаимного влияния национальных государств, ислама и племен.
И, да, смотреть на Арабский мир исключительно глазами евреев или арабов-христиан может и просто, но, согласимся, крайне неосмотрительно. Стратегическая позиция требует безэмоционального анализа.
Покоренные кочевниками (племена) и арабизированные оседлые народы сформировали второй полюс Арабского мира — города / национальные государства. Многие из инкорпорированных народов (например, алавиты (потомки финикийцев) в Сирии, египтяне и т. д.) стараются сохранить остатки своей идентичности и при этом являются опорой государственной власти. К слову, селящиеся в городах и поселках кочевники и их потомки продолжают считаться бедуинами, так как племенные связи продолжают играть важную роль в структуре их личности.
Третий полюс Арабского мира — религия, а точнее ислам суннитского толка во всевозможных его разновидностях.
На рис. 164 представлена структура идентичности Арабского мира, его основные образы, течения, противоречия, дополнения и центры сил. В печатном черно-белом варианте цвета подписаны, и они несут в себе традиционную отсылку к разным династиям халифов: Омейядам (белый), Фатимидам (зеленый), Аббасидам (чёрный) и крови мучеников.
Ибн Хальдун делал упор на противопоставлении кочевой и городской жизни, а также на взаимоотношениях племен и религий[101]. При этом особо акцентировалось то, что религия без племен слаба, а вот обратное уже неверно.
Особенностью Арабского мира является смещение полюсов и чистых ресурсов войн Ареса, Афины и Аполлона (рис. 165). Так, например, даже многие понятия в арабском языке неразрывно сочетают в себе элементы социальной, религиозной и национальной сфер жизни. В момент формирования, во второй половине первого тысячелетия нашей эры, когда бедуины с новой религией вышли за пределы Аравийского полуострова и перенесли принципы взаимодействия с городами на весь Ближний Восток и север Африки, эта конструкция обрела мощь и силу. Но при этом:
■ религия (война Аполлона) утратила часть духовной силы и дополнилась идеями вооруженной борьбы (война Ареса);
■ племена (война Ареса) перестали быть чистыми врагами в войнах и увлеклись поисками торговоэкономической выгоды (война Афины);
■ города, центры торговли (война Афины) приняли на себя самоограничение в виде отказа от ссудного процента (война Аполлона).
Для VII-XI вв. н. э. такая структура была прорывом, она сочетала в себе ослабленные черты действующего геостратегического игрока. Однако размывание специализации типов войн и их взаимопроникновение в перспективе привели к негативным последствиям. Государственные образования становились неустойчивыми, а развитие всей системы стало выравниваться по слабейшему элементу. Усиление одного из полюсов вело не к развитию, вытягиванию остальных, а к стремлению сбалансировать триаду, устранить перекос.
Например, прорыв на военном поприще (завоевания) более не тянул за собой развитие торговли и смыслов, а быстро утрачивался как им противоречащий. Изменения были возможны и принимались, только если они одновременно затрагивали армию, торговлю и религию. А это происходило медленно и редко.
Потомки Исмаила создали очень устойчивое, практически законсервированное общество, веками сохраняющее себя в сложном и многообразном мире. Проблема состоит в том, что мир менялся стремительно, и окружающие народы, в том числе и принявшие ислам, обогнали арабов по всем фронтам.
В XX в. развитые страны и советский блок попытались заняться прогрессорством, исходя из примата будущего вырождения идей ислама и трайбализма (племенной организации жизни). СССР пытался усиливать национальные государства, сотрудничая с их правительствами. Запад в большей степени накачивал ресурсами монархии Персидского залива, играя на усилении ислама и племен.
На сегодняшний день можно наблюдать интересную картину — перекос в сторону национальных государств «героически» преодолен. В результате борьбы городского образа жизни / идей панарабизма с исламом выиграли племена. Система снова идет к равновесию, что и наблюдалось в последнюю более чем тысячу лет.
Таким образом, в рамках Арабского мира сформировалась чрезвычайно устойчивая и стабильная структура, ревностно оберегающая народы от абсолютно любых изменений.
Данный результат получился за счет стихийного эксперимента по смещению трех типов противостояния (рис. 165) «воин, торговец, жрец» в своеобразный смещенный треугольник «кочевник, горожанин, имам». Воин с замашками торговца (первая ассоциация — хрестоматийный прапорщик-барыга), торговец, отрицающий заемный капитал, и жрец, проповедующий
войны — именно так три типа войны преобразились внутри Арабского мира. Не удивительно, что вместо усиления произошло ослабление каждого типа войн.
Арабский мир смог значительно расширить свои границы в период Темных веков, но уже в Средневековье четко обозначился тупик дальнейшего развития. Поэтому нет ничего удивительного, что долгие века основной силой исламского мира были принявшие ислам тюрки. В отличие от арабов у них произошло разрушение, а не усложнение и укрепление племенных структур.
В результате погружения в стазис Арабский мир оказался неспособным угнаться за быстрым, неравномерным и скачкообразным развитием окрестных народов. Доступным стало лишь медленное, органичное и сбалансированное развитие государства, ислама и племенных структур.
В XXI в. Арабский мир не имеет шансов стать геостратегическим игроком за пределами чудесных сценариев (вероятность менее 2%). Даже в рамках Исламского мира, который в глазах многих неразрывно связан с арабами, после поражения Черного ислама перспектив на первенство у потомков Исмаила нет. Играть отдельную партию вне исламского мира они тоже не могут. Со времён становления Османской империи арабские территории так и не смогли более выйти не только на первые, но даже на вторые роли в мире несмотря на стратегически выгодное геополитическое расположение, природные ресурсы, уникальные психоисторические смыслы и демографический потенциал.
Трехполюсная структура Арабского мира (государство, религия, племена) ограничивает развитие, но при устранении хотя бы одного из элементов в связке возникнет угроза утраты идентичности. Уязвимость, подверженность глобализации, ассимиляция другими народами — это цена возможных изменений, бонусом к которым было бы исчезновение жестких ограничений развития. Правда, практически гарантировано, что изменить что-либо уже слишком поздно.
Все стратегии Арабского мира в XXI в. исходят из подчиненного положения последнего и описываются в рамках стратегии Исламского мира и одного из путей Британии: «Наследие Лоуренса Аравийского».
Автор выделил три сценария — попытки хоть немного управлять своим будущим:
■ «Заповедник» — инерционный вариант, исходящий из отказа принципиально менять структуру Арабского мира с перспективой стать территорией Дикой охоты;
■ «Великий Египет» — централизация и обретение субъектности под защитой одного из панрегионов. Сюзерен должен не опасаться конкуренции единого Арабского мира;
■ «Ближневосточный Дагестан» — создание конфедерации под эгидой одного из панрегионов, который возьмет на себя роль внешнего арбитра и будет готов помогать в ограниченном формате. Подобную роль центральная власть играет в российском Дагестане.
В представленной ниже табл. 11 все три указанные стратегии расписаны в виде основных элементов. Поскольку ни одна из них не подразумевает игру первым номером и полностью зависит от решений, действий и компромиссов со стороны внешних геостратегических игроков, смысла показывать пошаговый режим нет.
Таким образом, в XXI в. обретение субъектности Арабского мира возможно лишь в рамках чудесных сценариев (разновидностей Темных веков с очень сильной архаизацией всего человечества). Наиболее оптимальным вариантом является попытка хотя бы минимального объединения под защитой одного из панрегионов.
Иной путь централизации недостижим, пока сильны племенные традиции, так как со временем привилегии одного из племен обязательно вызовут резкое неприятие остальной родоплеменной среды.
Другой проблемой Арабского мира является его неприятие в качестве единой структуры всеми непосредственными соседями, вариант есть лишь в союзе с Китаем, Британией или Фининтерном, но и эти страны и проекты будут преследовать исключительно свои крайне жесткие интересы.
Третья проблема — развитие и полноценное объединение невозможно без демонтажа исторически сложившейся трехполюсной системы (государства, религия, племена), в рамках которой произойдет усиление государства, уничтожение племен и ослабление ислама. Цена таких изменений — море крови и утрата части идентичности. Стоит ли приз этого? Нет, в лучшем случае арабы смогут уподобиться тюркским народам, не имеющим такой высокой устойчивости перед влиянием глобализации и чуждых смыслов.
При рассмотрении проблем Ближнего Востока большинство читателей вольно или невольно начинают искать привычные аналогии с окружающей действительностью, упрощая явления и попадая в смысловые ловушки. Свою посильную помощь в этом процессе оказывают эксперты по региону, большая часть которых — уехавшие на запад евреи и арабы-христиане.
Между тем арабский мир очень интересен и уникален в отличие от тюрок, афганских племен, народов Черной Африки и т. д., в нем еще с доисламских времен существует сбалансированная трехполюсная структура — город/государство, религия, племена. Трайбализм (племенная организация) для них — отнюдь не архаичный и исчезающий пережиток, а крайне важный, структурированный и иерархизирован-ный элемент идентификации бедуинов-кочевников и их потомков.
Сложившаяся устойчивая трехполюсная структура не была бы такой значимой, если бы в рамках Арабского мира не произошло смещение архетипов: воин, торговец и жрец перешли в кочевника, горожанина и имама. Воин с повадками торговца, торговец, ограниченный в получении процентного дохода, и жрец, стремящийся к войне с неверными, создали уникальную систему, ключевая проблема которой — имманентное ограничение быстрого, взрывного развития. Допустимо только одновременное плавное, медленное и сбалансированное изменение всех сфер жизни.
В результате Арабский мир уже в Средние века оказался обречен на отставание от всех соседей, в том числе и народов, принявших ислам от арабов.
XXI в. также не принесет потомкам Исмаила геостратегической субъектности, шанс арабам даст лишь выпадение мира в Темные века. Ключевой вопрос выбора будущего — рисковать ли утратой идентичности ради эфемерного шанса на развитие или идти своим путем, ставя целью исключительно сохранение идентичности и традиций.
Автор склоняется к мысли, что прорыва не будет, и весь XXI в. мы будем наблюдать консервацию со ставкой на демографическое давление. Основные решаемые задачи арабов — обеспечение минимальной продуктовой, водной и военной безопасности, защита психоисторического лидерства в рамках Исламского мира и сопротивление попыткам вырывать народы из общей арабской идентичности.
И, да, России совершенно не нужен единый Арабский мир в любом его проявлении, несмотря на то, что она имеет опыт общения с ним и могла бы выступать в роли внешнего арбитра.
В мире не так много идей и смысловых систем, способных породить региональный или глобальный геостратегический проект. Буддийский проект традиционно проходит мимо внимания, ведь несмотря на высокую численность приверженцев (более 460 млн человек) его перспективы туманны. Рассмотрим, почему так получается, и когда откроется окно возможностей.
Буддийский проект относится к тем, что не обладают значимыми возможностями, но изучение которых полезно в разрезе понимания тенденций, закономерностей и перспектив отдельных регионов, стран и народов планеты.
С апеллированием к буддизму часто пытаются создать синкретические системы смыслов «за всё хорошее против всего плохого». Автор не просто так ранее описывал такой важный параметр, как сила психоисторических смыслов. Адепты синкретического соединения идей и смыслов подобны самым юным художникам, что, экспериментируя с акварелью, получают вместо исходных ярких красок грязную бурду. Соединение трех разных традиций в рамках буддизма формируют у неразборчивых экспериментаторов иллюзию, что данному процессу можно подвергнуть и все мировые смысловые системы.
Существует несколько различных классификаций течений буддизма, автор останавливается на Малой, Великой и Алмазной колесницах/путях (данные термины более просты для читателя, чем оригинальные названия). Эта типология наиболее распространена в религиоведении.
В литературе встречаются попытки провести тож-дество/объяснение сути разных направлений буддизма через аналогии: Малая колесница — политеизм/ язычество, Большая колесница — атеизм, Алмазная колесница — магизм. Для грубого представления такой подход приемлем, но не более. Данное деление не в полной мере корректно, да и значимых отличий между направлениями много меньше, чем между основными течениями внутри христианства или ислама.
Ядро Буддийского проекта составляют последователи Малой колесницы / узкого пути — население Бирмы, Таиланда, Камбоджи, Лаоса и Шри-Ланки (рис. 166).
В отношении последователей Великой колесницы / широкого пути ситуация сложная — происходит их вытеснение. Население Южной Кореи и Вьетнама подвергаются евангелизации, а численность буддистов в Китае — несколько процентов. Помимо этого, в Японии и Вьетнаме большая часть буддистов параллельно считается приверженцами национальных религий, что сильно размывает традиции и смыслы.
В части Алмазной колесницы, на которую приходится 15-20 млн человек (менее 5% от общей численности), ситуация интересная. Западная пресса усиленно делала из Далай-Ламы лидера всех буддистов, что не соответствует действительности.
Таким образом если Буддийский проект хочет сохранить себя в традиционном виде регионального и религиозного, то сборку элиты необходимо делать на основе наиболее устойчивой части — Малой колесницы.
При усилении сетевой компоненты будет необходимо менять очень многое, так как ни одно из существующих течений не дает значимых перспектив в будущем. В то же время либеральная (в хорошем смысле слова), открытая и терпимая природа буддизма позволяет ему сосуществовать с другими системами смыслов, создавать новый глобальный проект.
Первой и важнейшей проблемой Буддийского проекта является отсутствие субъектности — нет группы, что была бы готова и способна говорить и действовать от имени и в интересах всего проекта.
Отсутствие субъектности по определению крайне негативно сказывается на долгосрочных стратегических перспективах, не позволяя играть вдолгую. Также ограничены и текущие возможности проекта — концентрация и мобилизация ресурсов возможна лишь в виде полу-случайного, крайне медленного процесса.
Второй проблемой Буддийского проекта является нахождение в его сути принципа «недеяния» (шкала «Отношение к материальному миру»), что не предполагает борьбы за доминирование с другими проектами в реальном, физическом пространстве (рис. 167). Зачем биться на грани возможного за то, что не является ценным? Какой смысл вместо попыток вырваться из оков пытаться доминировать и навязывать свою повестку дня?
Можно сколько угодно говорить о борьбе, покорении и развитии, но, если в основе вашего миропонимания лежит принцип «недеяния», при прочих равных, вы проиграете в краткосрочной, а часто и среднесрочной перспективе, отказываясь от игры.
Для сравнения можно привести более понятный и близкий нам пример. Католики и тем более протестанты более ориентированы на переделку окружающего мира под себя, чем православные. Но такая зацикленность на материальном мире происходит за счет снижения значимости духовной, сверхъестественной жизни. Перекосы опасны, что наглядно подтверждает утратившая духовность и будущее современная Европа. У Буддизма обратный перекос — слишком много духовного мира и очень мало материального, нужен баланс.
Так получилось, что и на долгосрочном горизонте буддизм проиграл практически все войны, даже разделяющий принцип «недеяния» индуизм смог вытеснить за пределы Индии. Но не нужно воспринимать всех последователей буддизма как уходящих от мира отшельников и латентных монахов. Национальные традиции доминируют над религиозными, посмотрите историю калмыков или тибетцев. Но на длинном временном промежутке «недеяние» в сочетании с отсутствием субъектности привели к потерям.
Третьей проблемой Буддийского проекта стала неспособность добиться доминирующего положения в рамках макрорегиона или хотя бы его ядра (рис. 168). В условиях низкой связанности мира это было важнейшим условием формирования устойчивого центра силы.
После вытеснения из Индии местом пребывания Буддийского проекта стала Юго-восточная Азия. Но и здесь он подвергся давлению. Индонезия и Малайзия были утрачены и ушли миру ислама, а ведь это половина ядра макрорегиона. В будущем эти земли могут стать основой стратегии Лазурного ислама. Филиппины, а недавно и Южная Корея, стали христианскими, в том же направлении идет Вьетнам. В Китае буддизм занимает второстепенное положение как один из подчиненных элементов сложной национальной системы морально-нравственных учений и взглядов.
Не лишним будет добавить, что доминирование в Юго-восточной Азии требовало проявления от стран и народов черт державы моря, в то время как буддийские государства традиционно проявляли черты держав суши. Исторический успех ислама в Малайзии и Индонезии, на самой периферии своих интересов, яркое подтверждение этого.
Таким образом, отсутствие субъектности, принцип «недеяния» и утрата/неполучение контроля даже над одним макрорегионом, очень сильно осложняли положение Буддийского проекта в прошлом и ограничивают в будущем.
Принимая во внимание качественно возросшие физическую, информационную и технологическую связанности мира, ключевой становится проблема субъектности, остальные могут быть скомпенсирова-ны/нивелированы.
Буддийский проект нуждается в активной, пассионарной и сильной сетевой, меритократической элите. В любом другом случае будет повторяться история поражений в психоисторической войне.
Рассмотрение будущего Буддийского проекта через формирование основанного на нем панрегиона в горизонте 2020-2040 гг. не имеет существенных перспектив, а в более поздний период этот сценарий будет закрыт общемировой ситуацией. Слабые начальные позиции в части ресурсов, отсутствие субъектности, невыгодное геополитическое положение (наличие рядом сильных игроков — Китая, Индии и Исламского мира) очень серьезно ограничивают коридор возможностей рассматриваемого проекта.
Даже расположение в непосредственной близости от центра мировой геополитики XXI в. — большого Тихоокеанского региона — не дает сильных преференций.
В случае катастрофических сценариев для мира и возрождения архаичных форм и отношений, возможны те или иные попытки игры на буддийских смыслах. Наиболее сильным вариантом может стать попытка Японии обрести субъектность и сформировать общее психоисторическое поле для стран региона, только это будет не чисто буддийский проект, а синкретический и национальный японский, поглощающий и искажающий религиозные смыслы.
Единственный шанс Буддийского проекта — переход на глобальный уровень, перехват и формирование общечеловеческой атеистической/нетеистической повестки. Так как многое из предлагаемого несовместимо с буддизмом, то будет необходимо перерождение в постбуддистское трансцендентное построение:
■ атеистическая/нетеистическая основа, сливающаяся с агностицизмом;
■ поддержка и оправдание любых научных идей и экспериментов (начиная с трансгуманизма);
■ интеграция с последующим поглощением научного и философского способов познания (риск — научное и философское познание само поглотит буддизм);
■ перехват лидерства в научном мире с нивелированием европейского наследия и образа мысли (попытка переосмыслить всё наследие Аристотеля и Платона будет феерично корявой);
■ формирование сетевых структур, среди интеллектуального атеистического слоя человечества;
■ появление духовного лидера, апостолов и святых данного проекта (Далай-Ламу не предлагать);
■ формирование нового представления «будущего для всех» на основе переработки классического марксизма (попытка ухода от принципов добра и зла будет сказочной);
■ продвижение неавраамических принципов в массовой культуре, что сейчас делается через аниме;
■ отказ от принципа «недеяния», т. е. серьезная религиозная реформация, появление четвертого массового течения буддизма (главное без перегибов Пот Пота).
В целом это может привести к созданию нового леволиберального проекта, где элементом, обладающим широкой свободой, будет не только отдельный индивид, но и малые сообщества. При этом общие интересы будут много выше частных.
В качестве альтернативы формирования панрегиона можно рассмотреть сценарий перехвата смыслового контроля над всем Китаем, но это на грани чудесного сценария. В Китае очень силен национальный проект. В перспективе распада Поднебесной часть южных провинций и Тибет могут стать частью, а то и ядром Буддийского проекта, что может частично решить проблему субъектности — в этой роли выступит часть китайских элит, но будет поздно. В 2040-2060 гг. мир будет поделен на панрегионы и зоны влияния, новым панрегионам уже не будет места.
В долгосрочной перспективе у Буддийского проекта возможно прорастание и перехват контроля над смыслами в рамках глобального мира, если в основе будут лежать либеральные принципы.
Первая попытка усиления рассматриваемого проекта в сетевой форме возможна не ранее становления седьмого технологического уклада (биотех, искусственное мышление, программирование на естественных языках и др.), т. е. в период 2060-х гг., а скорее уже к следующему переходу — 2090-е гг., когда квантовое мышление станет основой человеческой цивилизации.
Таким образом, попытки построения панрегиона на основе Буддийского проекта обречены на провал, а это закрывает перспективы существующей региональной, религиозной проектности. Перспективы остаются при переходе на глобальный уровень, формировании общемировой единой атеистической/ нетеистической агностической научной платформы развития человечества, леволиберальной по своей сути.
Если такая идеология будет сформирована (новое направление буддизма, отрицающее принцип недеяния), а до той поры детально рассуждать о будущем нет смысла, то Буддийский проект может сыграть свою игру, но это будет даже не 2055-2060 гг., а ближе к концу XXI в., когда человечество будет стоять перед границей Солнечной системы.
Нужен ли такой глобальный проект России? Нет. Слишком он противоречит нашим традициям и смыслам. Как противостоять этому сценарию? Сохранять европейское наследие в мировой науке и философии, концепции субъектного Творца и принципов добра и зла. И, да, территория свободной охоты в ЮгоВосточной Азии (за исключением Вьетнама, Кореи и Филиппин) соответствует долгосрочным интересам России.
В настоящее время буддизм насчитывает более 460 млн последователей, распадаясь на три основных направления (Малая, Большая и Алмазная колесницы). В потенциале высокая численность и компактное проживание делает его перспективным для зарождения регионального проекта, а в перспективе — панрегиона.
Ключевыми проблемами Буддийского проекта являются отсутствие субъектности, принцип недеяния и невыгодное геополитическое положение. Все это практически закрывает перспективы по формированию панрегиона в 2020-2040 гг., а в более поздний период эта возможность закрывается изменением общемировой ситуации.
Юго-Восточная Азия очень интересный, во многом уникальный макрорегион. Он мог стать вторым средиземноморьем, если бы внутри сформировался эндемический центр, которым и мог стать Буддийский проект. Но в итоге регион превратился в перекресток борьбы внешних игроков и смыслов.
Долгосрочные перспективы Буддийского проекта лежат вне плоскости формирования панрегиона, его задача перейти на уровень глобального проекта, создать новую концепцию, на основе атеистических/ нетеистических принципов с переосмыслением традиционного марксизма, вбирая в себя научный и философский принципы познания.
Окно возможностей перед обновленным Буддийским проектом откроется около 2060 г., но скорее всего время будет упущено, следующая попытка возможна уже в конце века, в 90-е гг., когда человечество выйдет к границам Солнечной системы и упрется в них.
Собрать основной контур этого глобального проекта можно уже сейчас, но особого смысла и интереса в этом у автора нет. Для России переход Буддийского проекта на глобальный уровень невыгоден, слишком чужды его принципы и смыслы для нас, а противостоять появлению этого проекта за мировым столом пока не сложно, слишком тернистый путь ему нужно пройти.
Все реальные и потенциальные акторы, способные стать геостратегическими игроками в XXI в., были показаны ранее, но регулярно возникают вопросы о будущем тех народов и стран, что не имеют возможности играть первые роли и претендовать на значимость в будущем. Описание стратегий большей части стран и территорий можно выполнить с помощью геостратегической матрицы, но всегда есть ряд интересных и показательных примеров и/или исключений, о которых можно и нужно говорить отдельно.
Польша является именно такой, она интересна и показательна, так как на ее примере раскрываются принципы и логика держав суши, а также демонстрируется, какой не надо становиться России, ведь убери у русских имперский дух — и мы станем поляками.
Добавим к этому, что в случае реализации Россией стратегии «Третий Рим» Польша опять попадает в наш панрегион, и вопрос — «Что с ней делать?» — крупными буквами вписывается в повестку.
Польша является классической и очень показательной державой суши. Но ей не повезло — крайне невыгодное стратегическое положение, в которое поляки поставили себя сами.
Первое, что нужно понять — в Польше нет имперских элит, как, впрочем, практически нет и компрадорских, есть лишь национальные (сейчас это консерваторы, ставящие на промышленные элиты США) и ненациональные (ориентированные на евробюрократию и Фининтерн) элиты. Речь Посполитая так и осталась королевством (державой суши), ухватившим больше пространства, чем смогло переварить, она не стала империей.
Ключевое отличие империи суши от державы суши — наличие сетевой компоненты. Если Россия, расширяя границы, интегрировала в себя элиту присоединяемых народов и стран, а народам — пусть и в частично урезанном виде — оставляла культурную самобытность, знакомя параллельно со своим культурным каноном, то Польша активно переделывала присоединенные территории под себя. В итоге скорость расширения России на порядок превосходила таковую у Польши. В XVI в. позиции двух славянских стран были существенно в пользу последней, о тех событиях напоминают памятник Минину и Пожарскому на Красной площади, образ Ивана Сусанина да вновь объявленный праздник 4 ноября. Что было дальше — помним из учебников истории.
Внутренняя устойчивость Польши к расколу больше, чем у России, но компенсирует ли это намного меньший масштаб и худшую приспосабливаемость к внешним изменениям? История дала ответ и на этот вопрос.
Кто же виноват, что сетевые компоненты и имперские принципы не были сформированы? Сами поляки.
Второй большой ошибкой Польши стала верховная власть — общий сейм Речи Посполитой, особенно с XVII в., когда в нем стала доминировать практика единогласного голосования, представляющая нечто невиданное. Для держав суши естественным является принцип единоначалия монарха-самодержца. Даже парламентский принцип, характерный для держав моря, был бы здесь лишним, а вариант, когда любой участник мог сказать: «Не дозволям!», и тем самым наложить вето — стопорил любые разумные процессы.
Третья ошибка — предательство славянского мира. Вместо того чтобы стать волноломом против наступления западноевропейской цивилизации на славянский мир, объединителем последнего, Польша была в авангарде наступления. Вектор польских атак и экспансия были направлены на восток (рис. 169).
Противостояние с Тевтонским орденом (Грюнвальд-ская битва, 1410 г.) — это самозащита и борьба за первенство в регионе, а не защита всего славянского мира, как бы ни хотелось иного.
Территория Восточной Германии — исторические славянские земли, тот же топоним «Берлин» является славянским. До сих пор на этой территории проживают не до конца онемеченные лужицкие сербы (менее 200 тыс. чел.). На территории исторической Пруссии еще 100 лет назад проживал балтийский, родственный литовцам и латышам народ — пруссы. Сейчас от него не осталось даже языка. Немцы — тоже народ суши, и принцип пристраивания территории под себя для них естествен.
Польша могла бы стать объединителем славянских народов, его ядром, но стала захватчиком и поработителем, ренегатом славянского мира. С XVII в. ядро славянства представляет Россия, империя суши (суша + сеть).
Среди славянских народов есть и другие народы, попавшие под психоисторическое влияние Запада, и их немало — хорваты, словенцы, словаки (католики), чехи (протестанты и атеисты), галичане (униаты). Отдельно проходят бошняки (отуреченные славяне-мусульмане). Все эти народы не были субъектными, не имели стабильного и сильного государства — в отличие от поляков, самостоятельно определявших свою судьбу.
Несколько слов нужно сказать про знаменитый «польский гонор» — по сути комплекс национальной неполноценности, общенациональный невроз. В чем-то он похож на армянский, в чем-то на грузинский, да и мало ли на Земле этносов с повышенной самооценкой? Но поляки в числе несомненных лидеров. Данный вопрос требует отдельного серьезного разбора, будучи проявлением «психического расстройства народа», углублением которого является впадение в национал-социализм и фашизм, характерные именно для держав суши.
Таким образом, в своем текущем положении Польша может винить только себя. Имея в XV в. замечательные стартовые позиции, возможность стать тем, кем в итоге стала Россия, Польша скатилась на Европейском континенте до сварливой, второразрядной страны.
Феноменальная система власти, где любой член сейма мог наложить вето на любое решение, убила всякую субъектность, и это лишь одна из ошибок.
Уберите у русских имперское сознание — получится поляк, добавьте поляку имперское мышление — получается русский. Советский период богат на поляков-имперцев, одни имена Феликса Дзержинского и Константина Рокоссовского чего стоят!
К сожалению Польши, допущенные ранее ошибки уже поздно исправлять. Реноме ренегата, добровольного предателя славянского мира, прилипло к ним прочно. Поляки являются чужими не только для православных, но и абсолютно для всех соседей. Присущий державам суши глубинный национализм типичен для поляков, и в этом нет ничего удивительного.
Говорить о Польше как о геостратегическом игроке не приходится, ее возвышение можно узреть разве что в логике Джорджа Фридмана с переписыванием истории большого шестнадцатого века под видом прогноза на XXI в. Заниматься подобной пародией на геостратегию и геополитику не будем, чудесные сценарии (вероятность мене 2%) не должны искажать восприятие.
Реальное геостратегическое положение Польши очень далеко от уровня заявляемых амбиций и претензий знаменитого польского гонора. Ни в экономическом, ни в военном плане это западнославянское государство не является независимым и самодостаточным. В части проектности, правда, ситуация много лучше:
■ национальный проект — есть и сформулирован в виде Междуморья, возвращения к границам периода расцвета Речи Посполитой;
■ региональный проект — диссидент с претензией на контрэлиту внутри ЕС (слабо оформленного и аморфного проекта единой Европы);
■ глобальный проект — примыкание к праволиберальному глобальному проекту.
В части психоисторических смыслов у Польши есть то, что утратило большинство стран континента — проектность и статус державы, державы суши. Для реализации собственного национального проекта Польше нужно пространство, которого пока нет. Встроиться в чужой региональный/глобальный проект мешает самомнение. С другой стороны, большая часть элиты относится к национальной, что очень-очень большая редкость.
Пассионарность поляков невысока, но на фоне других европейских народов — результат на диво хороший. Очередная проблема лишь в том, что в рамках небольшого региона есть и другой народ со сходным уровнем пассионарности — венгры. Пусть последние и не славяне (лишь по языку; по культуре и крови они не сильно отличаются от соседей), но им не чужды сетевые/имперские принципы — наследие кочевых предков, что вместе с историческим неприятием польской гегемонии соседями обнуляет и этот небольшой козырь.
Если посмотреть на текущее положение Польши изнутри, в терминах и образах, присущих державам суши, то картина получется следующая (рис. 170):
■ метрополия — практически моноэтническое государство с гомогенным населением — силезцы и кашубы ближе к субэтносам, чем к отдельным народам;
■ интегрируемые территории — отсутствуют;
■ буферная территория — отсутствует, собственно за нее и идет борьба. Восточные кресы — мечта на фоне тренда на усиление России. Чехия, Словакия, Прибалтика и прочие помнят Мюнхенский сговор и другие уроки истории и не хотят идти в русле польской политики, Германия же сильнее;
■ противники/враги — традиционны: Россия, Германия (сейчас даже Франко-Германия) и Континентальные элиты Европы (включая Ватикан);
■ дальние силы — национальная часть элиты ориентируется на США, ненациональная — на Фин-интерн, евробюрократию и Британию, но последним сейчас нет дела до Восточной Европы, есть вопросы важнее.
Нет ничего удивительного, что Польша долгое время ведет себя как самый главный шакал Европы, именно шакал, а не гиена. Масштаб и значимость страны очень сильно деградировали с 1930-х гг., а замашки — помочь устроить беспорядок и что-нибудь при этом урвать — остались.
К плюсам Польши можно отнести отказ от квазивечевых принципов, что неприемлемо для держав суши на уровне верховной власти. Сохранение их на местном и региональном уровне не только допустимо, но и желательно.
Таким образом, более высокая, чем у соседей, пассионарность и энергия требуют от поляков развития, всё это поддерживается национальным неврозом — польским гонором. Но направить эту энергию по факту некуда: проблем с интеграцией практически нет, буферная зона отсутствует, противники/враги заведомо сильнее, а дальним союзникам нет сейчас никакого дела до Восточной Европы. Вот и крутится Польша на месте, не зная, куда себя деть.
Интересы Польши сейчас реально ограничены ее границами, добиться самостоятельных стратегических прорывов не получается, а ждать милостей от природы надоело. Поэтому и стремятся наши западные родственники вести свою собственную политику на Украине и в Белоруссии. Пока, правда, без особого успеха.
Национальный проект Междуморья вызывает у окрестных сильных игроков и соседей лишь аллергию, а собственных ресурсов у Польши нет. Чем больше Польша будет прилагать усилий в этом направлении, тем сильнее будет проявляться дружба России, Германии и Континентальных европейских элит через Польшу.
Говоря о стратегии и будущем восточноевропейских народов, нужно сразу озвучить очевидное — ни один из них не сможет стать субъектом и возглавить собственный панрегион. Фактически будущее данного региона определяется тремя сценариями:
■ протекторат России в рамках стратегии «Третий Рим» — инерционный сценарий;
■ деградация территорий до состояния Дикого поля;
■ формирование европейского проекта, конфедерации «Новая Византия» / «Четвертый Рим».
Порядок вариантов не случаен, на сегодняшний момент их вероятность составляет, соответственно, 45%, 30%, 20% и еще 5% суммарно на чудесные сценарии. В случае ослабления тренда на получение независимости Японии от США усилится европейский выбор будущего России, т. е. стратегия «Третий Рим». При этом совершенно не важно, пойдем ли мы в смысловое поле Европы через «Левый поворот» или без него, в обоих вариантах вырваться из общеевропейских смыслов и влияния старых континентальных элит, за которыми маячит Ватикан, будет очень сложно.
Текущая стратегия стран Восточной Европы описывается геостратегической матрицей (рис. 171):
■ Польша (доминируют национальные элиты) — многовекторная политика (между США и Фин-интерном, ЕС и Германией), попытки создания своего проекта с привлечением младших партнеров (Междуморье);
■ Венгрия (доминируют национальные элиты с элементами имперскости) — модернизация, сжатие ресурсов, встраивание в чужой проект/игру с попытками взять часть ресурсов для себя (ориентация на консервативные силы США, Россию идр.);
■ Чехия и Словакия (доминируют ненациональные элиты) — попытки играть в многовекторность, в то время как пора уже заниматься концентрацией ресурсов;
■ Румыния (доминируют ненациональные элиты) — попытка играть в многовекторность и линейную экспансию (Молдавия), когда надо закрывать границы и ставить барьеры, т. е. защищаться.
Ключевыми для выбора доминирующего пути станут 2022-2023 гг., если промышленные элиты удерживают власть в США, или 2025 г., если Фининтерн реализует стратегию «Гибель империи».
Вследствие событий первой половины XX в. и длительной политики нулевой пассионарности в Западной, а последние десятилетия и в Восточной Европе сложился крайне низкий уровень пассионарности. Повторяться смысла нет, данный вопрос был разобран в стратегии Континентальной Европы.
Абсолютное большинство современных европейских народов не имеют национальной проектности, они существуют по инерции ровно до тех пор, пока не появятся внешние силы, что нанесут удар / выведут ситуацию из неустойчивого равновесия. Такие естественные с позиций национального возрождения запросы, как ренессанс Великих Испании/Чехии/ Дании и т. д. маргинализированы, а региональная, наднациональная общеевропейская проектность не сформирована.
В континентальной Европе есть всего два центра, которым не чужд имперский дух, пусть даже и в ослабленном виде — венгры и сербы. Первые в XX в. вдохнули немного энергии в монархию Габсбургов, благодаря чему появилась Австро-Венгрия, практически ставшая империей суши. Вторые потратили множество ресурсов и сил на создание и формирование империи суши в форме Югославии. Правда, не очень удачно.
Рассмотрим варианты будущего Венгрии, Чехии, Словакии и Румынии, Польше же посвятим отдельный раздел. У первых в XXI в. общая судьба, и разделять их не имеет смысла.
В рамках инерционного сценария реализации Россией стратегии «Третий Рим» данные страны и народы войдут в единое Восточноевропейское генерал-губернаторство, протекторат России (рис. 172). Никакого разговора про национальное возрождение и развитие за счет ресурсов нового-старого старшего брата больше не пойдет. Москва обеспечит безопасность и стабильность, дав возможность всем энергичным людям ухать в метрополию.
Переход основного центра мировой геополитической борьбы в Тихоокеанский регион к 2040 г. превратит Старый континент в далекое и малоинтересное захолустье. Восточная Европа при любых раскладах будет рассматриваться в качестве нестратегической окраины, некоренной территории, которую со временем, возможно, придется оставить. Данная логика скажется и на приоритетах политики России:
■ ключевой ресурс — этнически и культурно близкое население, пригодное для интеграции в империю;
■ уровень развития и жизни в регионе должен быть ниже, чем в России (после деиндустриализации, проведенной ЕС, и исчезновения дотируемой постиндустриальной экономики услуг даже делать для этого ничего не придется);
■ поощрение переезда в метрополию энергичных, молодых и пассионарных;
■ культурная автономия и национальные интересы не должны формировать антироссийскую повестку;
■ мечты о национальной независимости должны быть под контролем старого принципа divide et impera[102] — если Россия решит уйти, то лишь сама, не допуская ни малейших надежд на то, что ее к этому можно принудить;
■ межнациональные конфликты и разборки не должны выходить за пределы региона.
Для этих целей органичным стало бы формирование на европейском пространстве единого экономического и политического региона, численностью в 45 млн человек, с передачей одному из народов функции надсмотрщика и/или «любимой жены». Лучше всех с этим справятся венгры — у них еще сохранились остатки имперского духа, т. е. политика овенге-ривания будет проводиться «в меру». Далее всё зависит от политики России: в пределах 2045 г., скорее всего, произойдет интеграция обсуждаемых стран в окраинные губернии, границы которых не будут совпадать с современными государственными.
Если Россия не пойдет спасать Европу, то континент ждут тяжелые времена с сильной дефрагментацией, разрушением государств, падением уровня жизни более чем на 50%, восстанием неоварваров и множеством других чудес. Наилучшие позиции в Восточной Европе будут у Венгрии и Польши — они достаточно монолитны и потому смогут быстрее прийти в себя, возродить амбиции, готовность воевать и даже в период неразберихи смогут включить в свои зоны контроля окрестные земли. Большого и светлого будущего у данных образований не будет, центр геополитики к 2040 г. переместится на Тихий океан, но всё же это много лучше, чем Дикое поле.
В случае реализации сценария Континентальных элит Европы «Четвертый Рим», Россия отказывается от европейского будущего, и центром консолидации становится Вена, субъектом процессов станут старые гвельфские элиты и Ватикан. Это будет проект национального социализма, много мягче Третьего Рейха, но всё же. Все коренные европейские народы (германцы, славяне, венгры и т. д.) будут считаться хорошими, а приезжие негры, арабы и турки будут выселены как нежелающие интегрироваться и работать. Современное национально-территориальное деление в целом сохранится, правда национальные элиты будут приведены к покорности Ватикану и/или зачищены.
Таким образом, будущее Венгрии, Чехии, Словакии и Румынии может пойти по трем основным сценариям: протекторат России в рамках единого генерал-губернаторства (текущая вероятность около 45%), вступление в новую европейскую конфедерацию под окормление континентальных элит Европы и Ватикана (около 20%) и попадание в Темные века с сохранением Венгрии и Польши в качестве национальных государств и утратой статуса остальными (около 30%). На прочие чудесные сценарии в сумме остается не более 5%.
При первом варианте регион будет административно разделен на отдельные районы / исторические провинции без национальных принципов деления и с единой столицей — Будапештом. В рамках отдельного района будет поддерживаться культурная автономия доминирующего народа при обязательном уважении остальных.
При реализации стратегии России «Третий Рим» или стратегии Континентальных элит Европы «Четвертый Рим» общий уровень развития/бедности региона будет примерно одинаков. В первом варианте лучше всего было бы оказаться в Будапеште, во втором — в любой из современных столиц.
При реализации сценария «Темные века» лучше всего будет жить в Венгрии или Польше, поближе к столицам.
Ранее была подробно описана непростая ситуация и геостратегический тупик поляков в современном мире: они плотно окружены тремя центрами силы (Россия, Германия, Континентальные элиты Европы), не имеют собственной зоны экспансии и привыкли быть агентами влияния внешних сил. В ближайшие десятилетия всё, что полякам остается — ждать и надеяться, что завяжется борьба на более высоком уровне ив битве за Европу найдутся внешние силы, которым они опять предложат свои услуги.
Венгры, в силу пусть и слабого, но все же имперского духа, готовы договариваться и взаимодействовать со многими, поляки — только с внешними силами.
В настоящее время элиты и народ Польши разделились практически поровну: одни ориентированы на промышленные элиты США, вторые — на Фининтерн.
От любой из сторон Польша будет требовать зону контроля и интегрируемые территории, в порядке приоритета это:
■ Восточные кресы (Галиция и Западная Белоруссия);
■ Литва и Латвия;
■ Калининградская область;
■ Чехия и Словакия;
■ Малороссия и Одесса;
■ Восточная Германия.
Логика запросов состоит в полном соответствии с представлением державы суши. Будет ли Россия готова к такому? Теоретически, она согласится отдать две, максимум четыре области Галиции по принципу: «На тебе, Боже, что нам негоже». Континентальные элиты Европы готовы отдать Прибалтику и всё, что можно взять восточнее. А Германия в ближайшие годы игроком не является.
В краткосрочной перспективе (до Новой Ялты и немного после) внешние силы будут поддерживать Польшу против всех соседей, чем та и будет козырять. Ценой такой политики станет утрата перспектив в среднесрочной перспективе, когда оформится конфигурация будущего континента.
В ближайшие несколько лет перед Польшей откроются следующие варианты будущего:
■ протекторат России (в рамках стратегии «Третий Рим»);
■ Большая Польша в окружении Дикого поля (Россия не идет в Европу);
■ контрядро, часть Континентальной Европы (в рамках «Четвертого Рима»).
Самым неприятным сценарием для Польши — но пока наиболее вероятным — станет попадание в зависимость от России одновременно с Германией. В этом случае для укрепления контроля России будет логичным выстраивание отдельной политики в отношении каждой из немецких земель. Россия просто не сможет интегрировать и навести порядок на полной территории Германии. По факту это приведет к разделению Германии на три региона: ГДР, католический юг и всё остальное. А что может быть лучше взаимной и постоянной любви онемеченных славян (восточных немцев) и поляков? Единый польсковосточногерманский протекторат может стать форменным издевательством. Особенно если координация и управление парой десятков регионов будет идти через Калининград.
В случае погружения Европы в сценарий «Темные века» Польша вместе с Венгрией станут островками стабильности, о чем писалось выше. С точки зрения поляков, в катастрофическом для Европы сценарии ничего страшного не будет, если только они успеют возродить армию и прибрать к рукам окрестные земли, «защищая их от хаоса».
В состав проекта Континентальных элит Европы («Четвертый Рим») Польша, конечно, будет включена, но из-за всей предыдущей политики ее будут удерживать на расстоянии в ожидании подвоха и постоянных неприятностей. И кто бы сомневался, что Польша не подведет...
Но всё это — разговор о ближайших двадцати годах, а далее нас ждет шестой технологический уклад и перенос основного театра мировой политики из Северной Атлантики в Тихоокеанский регион. Внешние силы перестанут интересоваться Восточной Европой, и тут Польша останется один на один с историческими противниками. Если понимания и осознания этого не произойдет, то в 2040-х гг. Польша рискует окончательно исчезнуть с политической карты мира.
Не нужно думать, что это будет повторением раздела предыдущих эпох, всё случится намного проще — деиндустриализация, самостоятельность каждого воеводства, система высшего образования на чужом языке и переезд центральной власти в непольский город — Будапешт, Калининград или Берлин.
Таким образом, с точки зрения национальных интересов погружение Европы в Темные века сохраняют для Польши шанс на усиление и расширение зоны влияния. Для этого требуется не так уж и много: отказ России от спасения Европы и неспособность континентальных элит сформировать новое ядро сборки на территории бывшей Австро-Венгрии.
С намного большей вероятностью Польшу ждет судьба нелюбимого и вынужденного протектората России, от которого последняя будет освобождаться с удовольствием, или попадание в конфедерацию континентальных народов «Четвертый Рим» в качестве крупного, но нелояльного участника, которого никто не любит.
Что нужно было бы делать Польше в последние несколько лет и далее? Выстраивать нормальные отношения с Россией и окрестными странами, перестать быть проводником внешних сил на континенте. Скорее всего, время что-либо изменить уже упущено.
Если бы Польша была умнее и удачливее, вместо имперской России вполне могла бы быть имперская Польша. Но последняя, будучи типичной державой суши, совершила в прошлом ряд ошибок, определивших текущее ее положение:
■ отсутствие сетевой компоненты, что не позволило стать империей суши (Речь Посполитая так и осталась королевством, откусившим много больше, чем могло переварить);
■ коллективная, доведенная до маразма liberum veto,
верховная власть вместо единоначалия;
■ вековая игра на стороне западного мира против своих — славян.
Результатом развития Польши стал геостратегический тупик, когда есть силы и энергия для развития, но нет пространства: Россия, Германия и Континентальные европейские элиты (гвельфы и Ватикан) не дают сформировать даже буферной зоны вокруг границ. В попытках выкроить себе сферу влияния Польша обречена постоянно вступать в союзы / становиться вассалом внешних к континенту сил.
Польша достаточно монолитна и устойчива, чтобы кто-то мог ее поглотить и интегрировать внутрь себя, в то же время потенциал для значимого расширения границ отсутствует, да и окрестные народы очень плохо относятся к польскому гонору.
В целом, века безраздельного доминирования западноевропейской цивилизации в мире завершаются, центр мировой политики в пределах 2040 г. переместится в Тихий океан. Европа обречена на утрату своей значимости, ей предстоит стать задним, забытым двором сильных игроков.
Будущее Восточной Европы распадается на сценарии:
■ протекторат России при реализации стратегии «Третий Рим» — вероятность 45% (оценка для текущего момента);
■ «Темные века» с деградацией континента и сохранением Польши и Венгрии как центров локальной консолидации — вероятность 30%;
■ формирование европейской конфедерации «Новая Византия» / «Четвертый Рим» со столицей в Вене — вероятность 20%;
■ чудесные сценарии — в сумме 5%.
Кто-то скажет, что это неприятное и страшное будущее. Отнюдь, по сравнению с тем, что ждет Западную Европу, всё еще даже очень ничего. Оптимальный вариант для проживания — Будапешт, далее идет Варшава. Ключевыми в ближайшие годы станут вопросы безопасности.
Политика России в регионе будет простой — выступать в качестве внешнего беспристрастного судьи, не желающего брать оперативное управление на себя. Именно для этого так будут нужны народы хотя бы с минимальными имперскими традициями (венгры).
Франция, Западная Германия, Бенилюкс и Скандинавия (в широком смысле) — ядро современной Европы, ее наиболее богатая, развитая и привилегированная часть, те самые страны, что лучше и прочнее всех встроились в праволиберальный глобальный мир «общечеловеческих ценностей» и шли в авангарде формирования «Европы регионов». Величайшая депрессия будет к ним жестока — минимум 50% падения экономики, социальная катастрофа и отсутствие перспектив на самоорганизацию и запуск нового будущего.
После падения Римской империи земли современной Италии обезлюдели, став домом для переселенцев с территории современных Сирии и Ливана — история, кстати, любит повторять отдельные сюжеты. И наиболее развитые страны Европы идут тем же путем, по дороге в пропасть возрождая другой сюжет из прошлого — Ганзейский союз.
Обратим свой взор на народы, чьи культурные каноны в ближайшие десятилетия исчезнут, а потомки их носителей станут культурными мигрантами в более спокойных районах и/или будут ассимилированы, утратив даже реликты корней.
С начала 90-х и до последнего времени[103] евробюрократы, стоящие на позициях правого либерализма (частное превыше общего, ценности каждый человек может выбирать произвольно), довольно открыто говорили, что образ будущего для ЕС — «Европа регионов». Суть этого построения заключается в переформатировании континента с конструированием гомогенной структуры, предусматривающей усиление роли Брюсселя и ликвидацию национальных государств.
Речь шла о полном разрушении национальной про-ектности — упрощении культурных канонов лишь до языка, уничтожении ценностей, норм и правил народов. Аналогичной была политика в отношении религиозных смыслов: ликвидации подлежало всё, что крупнее и сложнее сект и харизматических культов. В лучших традициях научного атеизма и секулярной эстетики храмы и монастыри должны были превратиться в социально-культурные объекты, полностью утратив духовный смысл. В части глобальной проект-ности и идеологии рассматривалось формирование праволиберальной системы, в части региональной — сборка морально-нравственной системы на основе химерного мультикультурализма.
Уничтожение любой проектности — дело сложное и трудоемкое, поэтому переформатирование велось через уничтожение потенциальных защитников с помощью политики нулевой пассионарности.
Кризис праволиберального глобального проекта Фининтерна привел к занимательному промежуточному результату:
■ ослабленные национальные проекты остались только в Восточной Европе и на Балканах, в Германии национальный проект табуирован, в остальных странах низведен до минимального влияния;
■ чем дольше страна находится в ЕС, тем сильнее в ней снижается уровень пассионарности;
■ бывшие протестантские страны практически полностью утратили религиозные смыслы, католические и православные традиции также сильно ослаблены;
■ морально-нравственные принципы мультикультурализма оказались хрупкими, неустойчивыми и химерными структурами;
■ праволиберальные принципы поддерживались только в условиях экономического роста, который ныне перешел в обвал.
К началу третьего десятилетия XXI в. в Европе практически всё, что было, снесли и разобрали, а нового ничего построить не успели и не смогли (рис. 173). На этом фоне даже бескультурные и агрессивные неоварвары демонстрируют гораздо большую пассионарность, а ведь 100 лет назад ситуация была обратной.
Хуже всего с проектностью на территории Европы (начиная с самого тяжелого случая) дело обстоит:
■ в бывших протестантских землях Северной Европы (Скандинавия, Дания);
■ в государствах Бенилюкса;
■ в протестантской части Западной Германии;
■ в значимой части Франции (крупные и/или портовые города).
Будем для простоты называть указанные территории психоисторическими и пассионарными пустошами Европы или просто Пустошами Европы.
При описании стратегии Континентальных элит Европы автор затрагивал общие принципы будущих противостояний, без внимания при этом остались вышеобозначенные, потерянные территории, на которых практически не осталось даже реликтов проект-ности, а новую они так и не обрели.
В рамках единой, выхолощенной, рафинированной Европы эти страны, находясь в авангарде политики Брюсселя и Фининтерна, жили экономически хорошо. Но, как выяснилось, за всё надо платить.
Таким образом, автор напомнил, что суть политики ЕС последние десятилетия заключалась в построении «Европы регионов», для чего было необходимо полностью уничтожить национальные и религиозные проектности местного населения путем их замещения новыми морально-нравственными нежизнеспособными конструктами химерного мультикультурализма.
Основой данной политики было следование за Фин-интерном в части глобального праволиберального образа будущего. Однако сеньор оказался слаб, а к собственной игре евробюрократы и стоящие за ними элитные группировки оказались неспособны и не готовы, что и определяет будущее современной Европы.
Если бы сильная Единая Европа просуществовала еще одно поколение (20 лет), то территории бывших протестантских стран и Франции перешли бы в разряд той самой «Европы регионов», а остальные практически полностью утратили бы перспективы свернуть с данной колеи.
В условиях надвигающегося кризиса на территории Пустошей Европы не может сформироваться единого центра сборки:
■ объединяющие смыслы/проектности уничтожены;
■ падение экономики будет самым большим (чем выше взлетел, тем больнее падать);
■ вооруженные силы слабы и неспособны к ведению реальных боевых операций (ядерные силы Франции не помогут против неоварваров в своих же собственных городах);
■ пассионарность коренного населения доведена до минимального значения.
Если бы непосредственно рядом с будущими Пустошами Европы находился сильный геостратегический игрок, то он без проблем интегрировал бы эти земли, однако и с этим у них беда:
■ Россия даже при западноориентированном сценарии «Третий Рим» будет иметь более чем достаточно проблем с Восточной Европой, а при азиатском векторе развития — тем более. Протекторат России над Германией — уже вопрос на самой грани возможностей, поэтому России не будет дела до Пустошей Европы;
■ Континентальные элиты Европы либо зайдут под протекторат России («Третий Рим») с планами по перехвату контроля в среднесрочной перспективе, либо будут долго и кроваво формировать свое собственное ядро, не имея ресурсов на интеграцию и спасение Пустошей;
■ Британия будет полностью удовлетворена торгово-экономическим контролем над основными потоками данных территорий и не более;
■ остальным потенциальным игрокам Пустоши Европы после обвала экономики будут не интересны.
Теоретически, данных территорий и населения (рис. 174) должно было бы хватить для формирования панрегиона по нижней границе демографического параметра (рис. 174, I+II+III+IV=246 млн), но деградация, депопуляция и распад будет такой, что ресурсов у Британии хватит только для финансово-экономического контроля на принципах державы суши. Добавим к этому, что далеко не вся Франция будет включена в Пустоши, консервативная глубинка и провинции будут ориентироваться на Консервативные элиты Европы и/или Россию. В отношении крупных прибрежных городов ситуация обратная.
И получается, что наиболее вероятным сценарием Пустошей будет включение в Британский панрегион / экономическую зону (наряду с другими странами и регионами) при полном безразличии к их внутренней организации. Цель Британии — среднесрочный грабеж территорий и не более.
В силу географии отдельные города/регионы Пиренейского полуострова тоже могут оказаться в Новой Ганзе, но из-за наличия противоречий с коренными национальными меньшинствами (баски, каталонцы и т. д.) следует ожидать роста национальной проектности с элементами региональной, католической и при полном отрицании праволиберальных принципов.
В этих условиях Пустоши будут распадаться на небольшие пестрые, лоскутные анклавы, объединять которые будут лишь торгово-экономические принципы. Исторический прообраз у такой системы есть — это Ганзейский Союз. Поэтому дальше будем называть форму организации территорий Пустошей «Новой Ганзой».
Каждый анклав будет самобытным, достаточно уникальным, состоящим во множестве различных союзов, соглашений и противоборств с соседями. По форме анклавы будут представлять (в скобках указан принцип, который будет вести к данной территории):
■ территории-корпорации (праволиберальные) — большая часть региона;
■ новые полисы (леволиберальные) — в основном во Франции;
■ разнообразные халифаты, диктатуры, тирании, герцогства и др. (правоконсервативные) — локальные точки сборки оставшихся реликтов проектности (коренные и пришлые), окруженные со всех сторон Новой Ганзой.
Перестанет работать современная система пропорционального представительства парламентского типа больших государств, в каждой точке будет поляризация, усиление противоречий и вытеснение инакомыслящих.
Состав и границы анклавов предсказать сейчас сложно, влияние будет иметь очень большое число противоречивых факторов. Величайшая депрессия и комплексный кризис породят деградацию современной политической, управленческой, административной и т. д. систем, а Британия в свою очередь не допустит усиления любого из осколков выше некоего заданного уровня.
В конце 2020 г. ориентировочные временные рамки процессов на территории Пустошей просматриваются в следующем виде:
■ 2021-2025 гг. — формальное сохранение институтов ЕС и национальных границ, усиление центробежных сил, экономическая катастрофа, социальные волнения, выступления неоварваров;
■ 2025-2027 гг. — Новая Ялта, где ЕС, Франция и Германия будут выступать в роли объектов;
■ 2026-2027 гг. — распад ЕС и национальных стран, формирование Новой Ганзы (территории британского влияния);
■ до 2040 г. — обезлюдение, деградация территорий, эксплуатация Новой Ганзы в интересах Британии, переход основного политического театра мировой борьбы на Тихий океан;
■ после 2040 г. — уже не под контролем Британии новая колонизация / заселение и ассимиляция оставшегося населения пришлыми.
Шансов на не-превращение в Новую Ганзу практически нет, шансы на сохранение и не-превращение в условную Полярную Африку (доиндустриальную, малонаселенную территорию, с высокой долей пришлого африканского населения и утратой культурных традиций) невысоки. Для этого был бы нужен жестокий и кровавый геноцид неоварваров, вероятность которого при сохранении доминирования праволиберальных принципов невелика.
Таким образом, ясно, что как только деградация психоисторических смыслов (национальных, религиозных, глобальных), военной силы и пассионарности стран данного региона окажется таковой и как только тесная встроенность в глобальную экономику из плюса превратится в минус, мир увидит катастрофу, по сравнению с которой социальные последствия крушения Советского блока будут выглядеть летним грибным дождем на фоне осеннего холодного ливня. Европу ждет масштабная жесточайшая катастрофа, низвергающая текущее благополучие на уровень ниже современной Латинской Америки.
Лишь в маловероятных раскладах интересы России или Континентальных элит Европы смогут дотянуться до Скандинавии, Бенилюкса, Западной Германии (без Баварии) и значимой части Франции.
В рамках инерционного сценария все эти территории уйдут под протекторат Британии и превратятся в скопление «независимых» территорий-корпораций, полисов, халифатов, тираний и т. д. Британия будет контролировать торгово-экономические отношения и жестко пресекать любые попытки их объединения и усиления.
Населения «Новой Ганзы» слишком мало для формирования отдельного панрегиона, любые проявления проектности здесь выкорчеваны с корнем. Британия будет рассматривать Скандинавию, Бенилюкс, Западную Германию и часть Франции в качестве дополнительной зоны влияния, грабежа и демографического резерва этнически и культурно близкого населения.
В ближайшие годы указанные территории рискуют остаться чуть ли не единственным праволиберальным осколком уходящего глобального мира. Без внешней помощи и жесткой этнической чистки «Новая Ганза» рискует в самое ближайшее время превратиться в скопление различных анклавов — именно поэтому она здесь названа Ганзейским союзом. При этом значимая часть городского населения будет представлена неоварварами, не приспособленными к климату и труду, необходимому для поддержания инфраструктуры.
Наиболее вероятный сценарий для этой территории в результате ее ограбления Британией — локальные темные века с полной утратой каких-либо форм государственности, т. е. своеобразная Арктическая Африка.
Кто повторно колонизирует эти территории после 2040 г., роли не играет, там мало что останется от их современного состояния.
И, да, что делать населению? Формировать резервное место жизни в России, отдельных столицах Восточной Европы, Британии.