Глава тридцать третья

Дни превратились в кошмар.

Я не спала - почти совсем. Лежала в темноте, смотрела в потолок, прислушивалась к каждому звуку. Шаги в коридоре - мягкие, крадущиеся. Скрип двери - едва слышный, но я слышала. Шёпот за стеной - неразборчивый, но он был там, я знала.

Мне казалось - они следят за мной.

Всегда. Везде. Каждую секунду. Даже когда я закрывала глаза - особенно тогда - я чувствовала на себе чей-то взгляд. Холодный. Оценивающий. Выжидающий.

Может, так и было. Может, я сходила с ума. Граница между реальностью и паранойей размылась настолько, что я больше не знала, где заканчивается одно и начинается другое.

Токсикоз отступил - к концу первого месяца, как и обещала доктор. Но на его место пришло другое. Тяжесть в груди, от которой было трудно дышать. Комок в горле, который я не могла проглотить. Слёзы, которые текли сами по себе - без причины, без предупреждения, без конца.

Я могла сидеть за завтраком, смотреть на тарелку с идеально нарезанными фруктами - и вдруг почувствовать, как глаза наполняются влагой. Без повода. Просто - слёзы. Они скатывались по щекам, капали на скатерть, оставляя тёмные пятна на белоснежном полотне.

Юна качала головой - с этим своим сочувствующим выражением, которое я видела слишком часто.

- Бедняжка, - говорила она, промокая мои щёки салфеткой. - Гормоны. Это совершенно нормально для твоего срока.

Гормоны.

Это слово преследовало меня повсюду. Они объясняли им всё - мои слёзы, мои страхи, мои подозрения, мою бессонницу. Гормоны. Беременность. Нестабильное эмоциональное состояние.

Как удобно.

Как идеально удобно.

Никто не поверит сумасшедшей беременной женщине. Никто не примет её слова всерьёз. Никто не станет слушать её бред о заговорах и ловушках.

Они знали это.

И использовали.

Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Тур длился уже пять недель.

Пять недель - тридцать пять дней - восемьсот сорок часов. Я считала. Каждый день вычёркивала в календаре, который нашла в ящике письменного стола. Маленькие красные крестики - как капли крови на белой бумаге.

Изначально тур был запланирован на два месяца. Токио, Осака, Нагоя, Фукуока - Япония забрала три недели. Потом Бангкок, Сингапур, Джакарта - ещё две. Оставался месяц - Манила, Куала-Лумпур, Тайбэй, Гонконг - и он должен был вернуться.

Должен был.

Тэджун звонил каждый день - иногда дважды, утром и вечером. Его лицо на экране телефона было усталым, осунувшимся, но он улыбался. Всегда улыбался, когда видел меня.

- Как ты, любимая?

- Нормально.

- Как малыш?

- Растёт.

- Скучаю по вам обоим.

- Я тоже.

Короткие разговоры. Пустые слова. Я не рассказывала ему правду - о бессоннице, о слезах, о том, как стены этого дома давили на меня с каждым днём всё сильнее. Не хотела волновать. Не хотела отвлекать от работы.

Так я себе говорила.

На самом деле - я просто устала. Устала объяснять. Устала доказывать. Устала слышать это слово - «гормоны» - каждый раз, когда пыталась сказать правду.

В то утро он позвонил раньше обычного.

Слишком рано - в Маниле была глубокая ночь, он должен был спать после концерта. Но его имя высветилось на экране, и я схватила телефон - с надеждой, которая ещё теплилась где-то внутри, с отчаянием, которое становилось всё сильнее.

- Тэджун?

- Ева. - Его голос был странным. Напряжённым. - Я разбудил тебя?

- Нет. Я не спала.

- Опять?

- Опять.

Пауза.

Я слышала его дыхание в трубке - неровное, тяжёлое. Что-то было не так. Я чувствовала это - кожей, нервами, каждой клеточкой измученного тела.

- Ева, ты должна отдыхать, - сказал он наконец. - Это важно. Для тебя. Для малыша.

- Я знаю.

- Тогда почему…

- Потому что не могу! - я не хотела кричать, но крик вырвался сам - как вода прорывает плотину. - Не могу спать в этом доме! Не могу дышать! Не могу думать! Каждую ночь лежу и слушаю шаги за дверью, и мне кажется - кажется - что они ждут, пока я усну, чтобы…

Я осеклась.

Чтобы - что? Я даже не знала. Не могла сформулировать свой страх. Он был иррациональным, бесформенным, всепоглощающим.

- Ева…

- Ты рассказал ей! - слёзы уже текли по щекам, горячие, злые. - Своей матери! Рассказал, что мы поссорились в прошлый раз! Зачем? Зачем ты это сделал?

- Я просто хотел…

- Что - хотел? Чтобы она знала, что я схожу с ума? Чтобы у неё было ещё одно доказательство того, что я - нестабильная, истеричная, недостойная тебя?

- Ева, это не так…

- Она пришла на следующий день! - я рыдала теперь, не сдерживаясь, не стесняясь. - С цветами! С фруктами! С этой своей сочувствующей улыбкой! «Бедная Ева, ты так нервничаешь, это всё гормоны, тебе нужно отдыхать»! Ты понимаешь, что ты сделал? Понимаешь?

- Я хотел, чтобы она позаботилась о тебе…

- Она не заботится! - голос срывался на визг. - Она притворяется! Они обе притворяются! Каждый день - улыбки, объятия, сладкие слова! А я вижу - вижу - как они смотрят на меня, когда думают, что я не замечаю! Холодно! Расчётливо! Как на добычу!

- Ева, послушай меня, - его голос был мягким, умоляющим, и от этой мягкости мне хотелось кричать ещё громче. - Я люблю тебя. Только тебя. Ты - единственная, кто мне нужен. Ты и наш малыш. Больше никто на всём свете.

- Тогда почему ты не веришь мне?

- Я верю…

- Нет! - слово вырвалось как пощёчина. - Ты сказал - гормоны! Сказал - может, тебе кажется! Ты встал на их сторону!

- Я не вставал ни на чью сторону!

- Встал! Когда не поверил мне - встал! Когда позвонил своей мамочке жаловаться на сумасшедшую беременную подругу - встал!

Пауза.

Долгая. Мучительная. Я слышала его дыхание - рваное, тяжёлое.

- Ева, - он заговорил снова, и в его голосе было что-то новое. Что-то, от чего у меня сжалось сердце. - Мне нужно сказать тебе кое-что.

- Что ещё? - я всхлипывала. - Что ещё ты мне скажешь?

- Наш тур…

- Что - тур?

- Он продлевается.

Мир остановился.

Просто - остановился. Как плёнка, которую поставили на паузу. Звуки исчезли. Цвета поблёкли. Осталось только это слово - «продлевается» - которое звенело в голове, отражаясь от стенок черепа.

- Что? - мой голос был хриплым, чужим.

- Продюсеры добавили концерты, - он говорил быстро, торопливо, будто хотел выплеснуть всё сразу. - Австралия - Сидней, Мельбурн. Потом Новая Зеландия - Окленд. Это огромный рынок, мы никогда там не выступали, билеты раскупили за час…

- Сколько? - перебила я.

- Что?

- Сколько времени?

Пауза.

- Ещё месяц.

Ещё месяц.

Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Сорок три тысячи двести минут.

Я уже провела здесь пять недель. Оставался месяц до его возвращения. А теперь - теперь ещё месяц сверху.

Два месяца.

Два месяца в этом доме. С Юной. С Мин Джи. Одна.

- Нет, - прошептала я.

- Ева, я пытался отказаться, но контракт…

- Нет!

- Это не мой выбор, пойми, продюсеры…

- Ты обещал! - я кричала так, что горло горело. - Обещал, что два месяца! Что вернёшься! Что заберёшь меня отсюда!

- Я заберу, просто позже…

- Позже? Когда - позже? Когда я окончательно сойду с ума? Когда они доведут меня до… до…

Я не могла договорить.

Слова превратились в рыдания - беззвучные, душащие. Я хватала ртом воздух, но его не хватало. Лёгкие горели. Сердце колотилось так, что казалось - сейчас выскочит из груди.

- Ева, пожалуйста, - его голос был полон боли, и часть меня - маленькая, задавленная страхом часть - хотела утешить его. Сказать, что всё в порядке. Что она справится. Что подождёт. - Я сделаю всё, что смогу. Позвоню продюсерам, попрошу отпустить раньше. Найду способ. Обещаю.

- Твои обещания ничего не стоят!

- Ева…

- Ты оставил меня здесь! - голос срывался, превращался в хрип. - Одну! С ними! Зная - зная! - что они ненавидят меня! Что они притворяются! Что всё это - игра, спектакль, ловушка! И теперь - теперь говоришь, что не вернёшься ещё месяц?

- Я не говорил, что не вернусь…

- Какая разница? - слёзы душили меня, заливали лицо, капали на телефон. - Месяц - это вечность! Вечность в этом аду! Ты хоть представляешь, каково это - просыпаться каждое утро и знать, что впереди ещё один день притворства? Ещё один день улыбок и объятий от людей, которые мечтают, чтобы ты исчезла?

- Ева, успокойся, это вредно для малыша…

- Не говори мне про малыша! - я визжала теперь, потеряв всякий контроль. - Ты бросил нас! Бросил ради своих концертов! Ради своей карьеры! Ради кричащих фанаток и продюсерских денег! Мы для тебя - ничто! Пустое место!

- Это неправда, и ты это знаешь…

- Правда! Правда, и ты это знаешь лучше меня!

- Ева, я люблю тебя больше жизни…

- Хватит! - я кричала так громко, что в ушах звенело, что горло разрывалось от боли. - Хватит говорить, что любишь! Если бы любил - был бы здесь! Рядом! Держал бы меня за руку! А не на другом конце света, не в окружении полуголых танцовщиц и визжащих фанаток!

- Ева, это несправедливо…

- Несправедливо? - я рассмеялась - истерично, страшно. - Ты хочешь поговорить о справедливости? Я беременна твоим ребёнком! Живу в доме твоей матери, которая ненавидит меня! Улыбаюсь твоей бывшей невесте, которая спит и видит, как я исчезну! И ты говоришь мне о справедливости?

- Ева, послушай…

- Нет! Это ты послушай! Я больше не могу! Слышишь? Не могу! Не могу здесь находиться! Не могу видеть их улыбки! Не могу слышать их сладкие слова! Я задыхаюсь! Задыхаюсь, понимаешь? Как рыба, выброшенная на берег! Как…

- Ева, мне нужно сказать тебе ещё кое-что важное, пока ты…

Я не дослушала.

Рука сама - без участия разума - швырнула телефон.

Он ударился о стену с глухим стуком. Отскочил. Упал на пол. Экран треснул - паутина трещин расползлась от угла к центру, превращая его лицо в мозаику из острых осколков.

Я смотрела на этот телефон.

На эту паутину трещин. На его лицо - разбитое, искажённое, всё ещё что-то говорящее беззвучными губами.

Как моя жизнь.

Как моё сердце.

Всё - в трещинах. Всё - разбито. Всё - на куски.

Телефон зазвонил снова.

Треснутый экран мигал, подсвечивая его имя сквозь паутину разломов. Вибрация заставляла аппарат дёргаться на полу - как раненое животное.

Я не ответила.

Он звонил ещё. И ещё. И ещё.

Я сидела на полу - не помнила, как оказалась там - прижавшись спиной к кровати, обхватив колени руками, и смотрела, как он звонит.

Раз за разом.

Раз за разом.

Раз за разом.

Потом - звонки прекратились.

Тишина была оглушительной.

Через минуту пришло сообщение. Я видела, как экран мигнул - даже сквозь трещины.

Потом ещё одно.

И ещё.

И ещё.

Я не читала.

Не могла. Не хотела. Не было сил.

Просто сидела на холодном полу, обхватив себя руками, и плакала.

Тихо.

Беззвучно.

Как умирающая.

Через час - стук в дверь.

- Ева? - голос Юны. Встревоженный. Заботливый. Идеально отрепетированный. - Ева, милая, с тобой всё в порядке? Я слышала крики.

Конечно, слышала.

Весь дом слышал.

Весь чёртов особняк слышал, как я кричала на её сына. Как обвиняла его. Как срывалась.

Ещё одно доказательство того, что я - нестабильная, истеричная, недостойная.

Я не ответила.

- Ева, открой, пожалуйста. Я очень волнуюсь за тебя.

Молчание.

- Ева, если ты не откроешь, я вынуждена буду позвать слуг. У нас есть запасной ключ. Я не хочу вторгаться в твоё личное пространство, но твоё здоровье - и здоровье малыша - важнее.

Малыш.

Она всегда упоминала малыша.

Как напоминание. Как угрозу. Как цепь, которая держала меня здесь.

Я поднялась.

На негнущихся ногах, держась за край кровати. Мир качался перед глазами - от слёз, от усталости, от всего. Подошла к двери. Повернула ручку. Открыла.

Юна стояла на пороге.

В шёлковом халате - персиковом, струящемся. С волосами, собранными в небрежный узел. С лицом, на котором было написано искреннее - искреннее? - беспокойство.

- Боже, Ева, - она охнула, увидев меня. - Ты плакала. Милая, что случилось?

Я молчала.

Не могла говорить. Не было сил. Не было слов.

Юна вошла - мягко, осторожно, как входят в комнату к больному. Её взгляд скользнул по мне - по опухшему лицу, по красным глазам, по дрожащим рукам. Потом - по комнате.

Увидела телефон на полу.

Разбитый. Треснутый. Мёртвый.

- Ох, - она подняла его. Повертела в руках. Посмотрела на экран - на паутину трещин. - Что произошло?

- Ничего.

- Ева, милая, это не «ничего». - Она положила телефон на столик - аккуратно, бережно, будто он был ценностью, а не куском мусора. - Ты поссорилась с Тэджуном?

Я молчала.

Что я могла сказать? Что её сын бросил меня? Что продлил тур? Что я застряла здесь ещё на месяц - с ней, с Мин Джи, с этими стенами, которые давили на меня всё сильнее?

- Он звонил мне, - продолжала Юна, садясь на край кровати. - Только что. В панике. Сказал, что ты бросила трубку. Что не отвечаешь на звонки. Что он не успел сказать тебе что-то важное.

Конечно, звонил ей.

Своей мамочке.

Жаловаться на сумасшедшую беременную подругу, которая швыряет телефоны в стену.

- Ева, - Юна протянула руку. Коснулась моей - осторожно, как касаются раненого животного. - Что бы ни случилось - это можно исправить. Вы любите друг друга. Это главное.

Я смотрела на её руку.

На эти тонкие пальцы с идеальным маникюром. На это прикосновение - мягкое, тёплое.

И видела - видела за маской - торжество.

Она наслаждалась этим.

Моей болью. Моими слезами. Моим срывом.

Она ждала этого.

Готовила.

Может, даже - устроила.

Продлённый тур. Дополнительные концерты. Билеты, раскупленные за час.

Кто утверждает расписание группы? Кто подписывает контракты? Кто решает, где и когда они будут выступать?

Продюсеры.

А кто платит продюсерам?

Я тряхнула головой.

Паранойя. Это просто паранойя. Она не могла организовать дополнительные концерты. Она не настолько влиятельна.

Или могла?

Семья Пак. Старые деньги. Связи везде. В индустрии развлечений - особенно.

Я не знала.

Не знала больше ничего.

- Я хочу побыть одна, - сказала я. Голос был хриплым, чужим. - Пожалуйста.

- Ева…

- Пожалуйста.

Юна посмотрела на меня - долго, внимательно. Её глаза - тёмные, глубокие - изучали моё лицо.

- Хорошо, - сказала она наконец. Встала. Разгладила халат. - Отдыхай, милая. Если что-то понадобится - я рядом. Всегда рядом.

Она вышла.

Дверь закрылась - мягко, почти беззвучно.

Я стояла посреди комнаты.

Одна.

В этом огромном доме. В этой золотой клетке. В этой ловушке, из которой не было выхода.

Тэджун не приедет.

Ещё месяц.

Тридцать дней.

Семьсот двадцать часов.

Одна.

С ними.

Я опустилась на пол.

Прямо там, где стояла. Ноги подкосились, и я упала - на колени, потом на бок. Свернулась калачиком - как эмбрион, как ребёнок в утробе. Обхватила живот руками - там, где рос мой малыш.

- Прости, - прошептала я. - Прости, маленький. Мама не должна так. Не должна кричать. Не должна плакать. Не должна бросать телефоны в стену. Это вредно для тебя. Это всё вредно для тебя.

Слёзы текли по щекам - тихо, беззвучно. Впитывались в ковёр - дорогой, персидский, стоящий целое состояние.

- Но я так устала, - шептала я в пустоту. - Так устала бояться. Так устала быть одной. Так устала притворяться, что всё в порядке. Так устала… жить.

Я закрыла глаза.

И провалилась в темноту - густую, вязкую, милосердную.