Глава тридцать четвертая

Я думала, что сошла с ума.

Когда дверь гостиной открылась и я увидела её - мою маму, мою родную маму - я была уверена, что это галлюцинация. Что моё измученное сознание наконец сдалось и начало показывать мне то, что я хотела видеть больше всего на свете.

Но потом она сказала:

- Евочка…

И я поняла - это реальность.

Её голос - тот самый голос, который пел мне колыбельные, который утешал после кошмаров, который говорил «всё будет хорошо, детка» каждый раз, когда мир рушился. Её запах - знакомый с детства, родной, единственный во всей вселенной. Её руки - которые обхватили меня, прижали к себе, не отпускали.

- Мама, - прошептала я. - Мамочка…

И разрыдалась.

Не так, как плакала все эти недели - тихо, беззвучно, давясь слезами в подушку, чтобы никто не услышал. А по-настоящему. Громко. Навзрыд. Как маленькая девочка, которая наконец-то нашла свою маму после долгих страшных часов в толпе незнакомых людей.

Она держала меня.

Гладила по волосам - так, как гладила в детстве, когда я болела.

Шептала что-то - бессвязное, успокаивающее, ненужное и необходимое одновременно.

- Всё хорошо, детка. Мама здесь. Мама приехала. Всё будет хорошо. Я с тобой. Я никуда не уйду.

За её спиной стоял Сергей.

Мой отчим - хотя они с мамой пока не расписались. Отец Тэджуна. Мужчина, который связал наши семьи задолго до того, как мы с Тэджуном встретились на том горнолыжном склоне.

Он смотрел на меня - с беспокойством, с нежностью, с болью. И я видела в его глазах то, чего не видела в глазах Юны за все эти недели - искреннюю, неподдельную заботу. Он переживал за меня. По-настоящему.

Не потому, что я носила его внука.

А потому, что любил мою маму. И любил меня - как дочь, которой у него никогда не было.

Три дня назад.

Телефон лежал на столике - разбитый, мёртвый, бесполезный.

Я не пыталась его починить. Не просила новый. Не хотела ни с кем разговаривать. Просто - существовала. День за днём. Час за часом. Минута за минутой.

Юна приносила еду - я ела. Механически, не чувствуя вкуса. Мин Джи приходила поболтать - я кивала, не слыша слов. Пак Мин Хо заглядывал вечерами - я улыбалась, не зная зачем.

Всё - автоматически. Как робот, запрограммированный на базовые функции. Есть. Спать. Улыбаться. Повторить.

Я не знала, что происходило за стенами этого дома.

Не знала, что мама пыталась дозвониться мне - раз за разом, час за часом, день за днём. Что она слышала «абонент недоступен» - снова и снова - и каждый раз её сердце сжималось от страха. Что она не спала ночами, представляя самое худшее. Что она плакала - моя сильная, выдержанная мама, которая никогда не показывала слабости - плакала от ужаса, не зная, что со мной.

Не знала, что Сергей позвонил Тэджуну.

Что мой Тэджун - который был на другом конце света, который не мог прилететь, который разрывался между работой и страхом за меня - рассказал ему всё. О нашей ссоре. О моих криках. О разбитом телефоне. О том, что я в депрессии и он не знает, что делать.

«Гормоны, - сказал он. - Доктор говорит, это бывает при беременности. Сильные перепады настроения. Но я волнуюсь. Очень волнуюсь. И я не могу быть рядом».

Сергей рассказал маме.

И они решили - немедленно, в тот же день, не раздумывая ни секунды - лететь в Сеул.

Тэджун оплатил билеты. Первый класс - он настоял, хотя Сергей отказывался. И отель - один из лучших в городе, с видом на реку Хан, с огромными окнами и мраморными ванными.

Он не мог приехать сам. Контракт держал его мёртвой хваткой.

Но он мог - прислать мне тех, кто любил меня по-настоящему.

Сейчас.

Мы сидели в гостиной - я и мама - на том самом диване, где я столько раз плакала одна. Где сворачивалась калачиком и смотрела в потолок. Где считала минуты до конца дня.

Только теперь - я была не одна.

Мамина рука лежала на моей. Тёплая. Надёжная. Шершавая от работы по дому - она никогда не пользовалась кремами, говорила, что это пустая трата денег.

Якорь в бушующем море.

- Почему ты не рассказывала? - спрашивала она. Её глаза - такие же голубые, как мои, только с морщинками в уголках - были красными от слёз. - Почему молчала? Я бы приехала раньше. Сразу бы приехала. Бросила бы всё и приехала.

- Я не хотела тебя волновать.

- Не хотела волновать? - она всхлипнула, и этот звук - такой непривычный, такой неправильный от моей сильной мамы - разорвал мне сердце. - Ева, ты моя дочь. Моя единственная дочь. Единственный человек, ради которого я живу. Ты думаешь, я не чувствовала, что что-то не так? Каждый раз, когда мы созванивались - я слышала твой голос. Уставший. Потухший. Чужой. Но ты говорила «всё хорошо, мама» - и я верила. Хотела верить. Заставляла себя верить.

- Прости меня.

- Не извиняйся. - Она сжала мою руку крепче. - Просто обещай - больше никогда не будешь молчать. Что бы ни случилось - ты расскажешь мне. Позвонишь. Напишешь. Пришлёшь голубя, если понадобится. Обещаешь?

- Обещаю.

- Поклянись.

- Клянусь, мама. Клянусь.

Она притянула меня к себе. Поцеловала в макушку - как в детстве, когда укладывала спать.

- Моя девочка, - прошептала она. - Моя маленькая девочка.

Дверь открылась.

Юна.

Она вошла - в своём безупречном платье цвета слоновой кости, с безупречной причёской, ни один волосок не выбивался из места, с безупречной улыбкой на безупречно накрашенных губах.

- Марина - она развела руками, будто встречала долгожданных гостей. - Как я рада вас видеть! Какой приятный сюрприз!

Сергей стоял у окна - высокий, сдержанный, молчаливый. При звуке её голоса он повернулся.

И я увидела - как изменилось лицо Юны.

Улыбка осталась на месте. Та же - широкая, гостеприимная. Но глаза - глаза стали другими. Мягче. Теплее. Глубже. В них появилось что-то, чего я никогда раньше не видела. Что-то, что она прятала ото всех - кроме него.

Тоска?

Нежность?

Незажившая рана?

- Сон Джин, - сказала она.

Не Сергей. Сон Джин.

Имя, которым она называла его двадцать лет назад. Когда они были мужем и женой. Когда были молоды и счастливы. Когда у них родился сын - маленький Тэджун, которого она растила одна после развода.

До того, как всё рухнуло.

- Юна, - он кивнул. Сдержанно. Холодно. Официально.

Но я заметила - заметила то, чего не должна была замечать - как дрогнула его рука. Как он отвёл взгляд - слишком быстро, слишком резко. Как напряглись его плечи под пиджаком.

Мама тоже заметила.

Я знала это - потому что её рука на моей сжалась чуть сильнее. Потому что её дыхание - на секунду, всего на секунду - сбилось.

Но она молчала.

Потому что была гостьей в чужом доме. Потому что была воспитанной женщиной. Потому что полюбила Сергея - полюбила так сильно, что переехала ради него на край света, на Сахалин, в город, где не знала ни души.

Любила.

И верила ему.

Верила?

Или хотела верить?

Или заставляла себя верить - так же, как я заставляла себя верить, что всё будет хорошо?

- Вы, наверное, устали с дороги, - Юна захлопотала, превращаясь в идеальную хозяйку. - Давайте я покажу вам комнаты. У нас огромный дом, места хватит на всех. Зачем вам жить в отеле, когда можно остаться здесь? В семейном кругу? Среди родных людей?

- Спасибо, - сказала мама. Её голос был ровным, спокойным. Слишком ровным. Слишком спокойным. - Но мы уже забронировали отель. Не хотим вас стеснять.

- Ах, какая ерунда! - Юна отмахнулась изящным жестом. - Вы никого не стесните! Я настаиваю. Отмените бронь. Мы же теперь - одна большая семья, правда? Ева носит моего внука. Вашего внука тоже. - Она посмотрела прямо, открыто. - Нашего общего внука. Мы должны быть вместе в такое важное время.

Она смотрела на Сергея.

Прямо на него. Не на маму - женщину, с которой он жил уже много лет. Не на меня - беременную девушку, ради которой они прилетели через полмира.

На него.

Только на него.

И в её взгляде было столько всего - столько невысказанного, непрожитого, незабытого, похороненного, но не умершего - что мне стало не по себе.

Она вышла замуж за богатого Пак Мин Хо. Но жила с другим мужчиной. Спала в его постели. Носила его фамилию.

Но она смотрела на Сергея так, будто расстались они вчера.

- Хорошо, - сказал Сергей.

Мама повернулась к нему - резко, удивлённо.

- Мы останемся, - продолжил он. Его голос был ровным, бесцветным, лишённым эмоций. - Так будет удобнее. Для Евы.

Для Евы.

Он сказал - для Евы.

Мама смотрела на него - долго, пристально. В её глазах был вопрос. Сомнение. Страх?

Но она ничего не сказала.

Только кивнула.

- Как скажешь.

Они остались.

Юна отвела им комнату - огромную, роскошную, с высокими потолками и антикварной мебелью. С видом на сад - тот самый сад, где росли её любимые орхидеи. Где она разбила одну из них, чтобы обвинить меня.

- Лучшая гостевая комната в доме, - щебетала она, открывая тяжёлые шторы. - Для самых дорогих гостей. Надеюсь, вам будет удобно.

Мама благодарила - вежливо, сдержанно, с улыбкой, которая не достигала глаз.

Сергей молчал.

Стоял у окна и смотрел на сад - на эти деревья, эти цветы, эти дорожки, выложенные камнем.

А я смотрела на них всех - на эту странную картину - и пыталась понять, что происходит. Что скрывается за этими улыбками, за этими взглядами, за этими паузами.

Юна была другой.

Совсем другой, чем со мной все эти недели.

Она сияла - как лампочка, в которую вдруг подали ток. Порхала по комнате - лёгкая, воздушная. Смеялась - звонко, молодо, будто скинула двадцать лет. Касалась Сергея - невзначай, будто случайно, будто не замечая - каждый раз, когда проходила мимо.

Поправляла ему воротник - «Ох, у тебя тут складочка».

Убирала невидимую пылинку с плеча - «Позволь, я поправлю».

Наливала чай - и её пальцы касались его руки, когда передавала чашку.

И мама видела это.

Я видела, как она видела.

Как сжимались её губы - тонкая белая линия. Как темнели глаза - голубые, как небо перед грозой. Как она отводила взгляд - в сторону, в окно, куда угодно - чтобы не видеть, чтобы не знать, чтобы не думать.

Ночь опустилась на Сеул - тёмная, душная, пропитанная влагой.

Я лежала в кровати - впервые за недели - почти спокойно. Мама была рядом. В соседней комнате. Через стену. Если что-то случится - она придёт. Она услышит. Она защитит.

Эта мысль - простая, детская - грела изнутри.

Но сон не шёл.

Малыш толкался внутри - активно, настойчиво, будто тоже не мог уснуть. Он рос. Становился сильнее с каждым днём. Скоро я начну чувствовать его по-настоящему - не просто трепетание бабочки, а удары маленьких пяток и кулачков.

Скоро.

Совсем скоро.

И вдруг - желание.

Странное. Острое. Неодолимое. Пришло ниоткуда - как молния из чистого неба.

Персик.

Я хотела персик. Прямо сейчас. Немедленно. Так сильно, что рот наполнился слюной, что желудок заурчал, что всё тело напряглось от предвкушения.

Сочный. Сладкий. С бархатистой кожицей и мягкой мякотью.

Персик.

Я села в кровати. Посмотрела на часы на тумбочке - почти полночь. Светящиеся цифры мерцали в темноте.

Кухня была далеко - на первом этаже, в другом крыле дома. Но там были персики - я видела их утром, в хрустальной вазе на столе. Идеальные, спелые, будто нарисованные.

Я встала.

Накинула халат - шёлковый, который дала мне Юна. Вышла из комнаты - тихо, осторожно, стараясь не шуметь. Не хотела будить маму. Не хотела объяснять, почему посреди ночи иду на кухню за персиком.

Коридор был тёмным.

Только лунный свет - голубоватый, призрачный - лился через высокие окна, рисуя на полу причудливые узоры. Тени от рам казались решётками. Тени от штор - призраками.

Я шла босиком по холодному мрамору. Мимо картин в золотых рамах - портреты каких-то предков, пейзажи, натюрморты. Мимо закрытых дверей - одна, две, три, сколько их в этом доме? Мимо тишины, которая звенела в ушах - громко, оглушительно.

Лестница.

Широкая, мраморная, с коваными перилами.

Ступенька за ступенькой. Вниз. В темноту.

И тут - голоса.

Тихие. Приглушённые. Доносились откуда-то из глубины дома - справа, из-за поворота.

Я замерла.

Прислушалась.

Женский голос - Юна. Высокий, срывающийся. И мужской - Сергей. Низкий, глухой.

Что они делают вместе?

В полночь?

Одни?

Я знала, что не должна подслушивать. Знала, что это неправильно, нечестно, низко. Но ноги сами понесли меня - к голосам, к свету, который пробивался из-за неплотно прикрытой двери.

Шаг.

Ещё один.

Ещё.

Зимний сад.

Тот самый. Где Юна разбила орхидею. Где обвинила меня перед гостями. Где кричала о моей матери - «той женщине, которая спит с моим мужем».

Где началось всё это безумие.

Я остановилась у двери. Прижалась спиной к стене - холодной, гладкой. Сердце колотилось так громко, что казалось - его слышно на весь дом.

Заглянула в щель.

И увидела.

Юна стояла перед Сергеем - близко, слишком близко. Ближе, чем должна стоять бывшая жена. Ближе, чем должна стоять чужая женщина.

Её лицо было мокрым от слёз - они текли по щекам, оставляя тёмные следы от туши. Её руки - тонкие, изящные - сжимали его ладони. Держали крепко, отчаянно, будто боялись отпустить.

- Сон Джин, - говорила она.

По-корейски. Быстро, горячо, захлёбываясь словами.

- Сон Джин, послушай меня. Пожалуйста. Умоляю тебя. Хотя бы раз - хотя бы один раз за все эти годы - выслушай меня до конца.

- Юна, - его голос был усталым, измученным. - Мы уже говорили об этом. Много раз. Слишком много раз.

- Нет! - она почти кричала, но шёпотом - страшный, надрывный шёпот. - Мы никогда не говорили по-настоящему! Ты ушёл - просто ушёл - и не дал мне объяснить! Не дал сказать правду!

- Что объяснять, Юна? - он покачал головой. - Ты сама всё решила. Сама сделала выбор. Деньги. Статус. Семья Пак. Я был недостаточно хорош для тебя. Для твоей семьи. Для твоих амбиций.

- Это неправда!

- Правда. И мы оба это знаем.

- Нет! - она всхлипнула - громко, надрывно. - Я любила тебя! Только тебя! Всегда - всю свою жизнь - только тебя!

- Юна…

- Двадцать лет, Сон Джин! - слёзы текли по её лицу, капали на шёлк блузки. - Двадцать лет я живу с мужчиной, которого не люблю! С улыбкой, которая режет мне лицо каждый божий день! И всё это время - каждую ночь, каждое утро, каждую секунду - я думала о тебе!

Она плакала.

По-настоящему плакала - не так, как плакала передо мной в этом же саду, когда разбила орхидею. Не притворство. Не игра. Не спектакль для публики.

Настоящие слёзы.

Настоящая боль.

Настоящее отчаяние.

- Юна, - Сергей отступил на шаг. Попытался высвободить руки. - У меня есть женщина. Марина. Мать Евы. Женщина, которую я люблю. С которой я живу. Жизнь, которую я построил - по кирпичику, день за днём.

- Но ты не забыл меня! - она шагнула к нему, сокращая расстояние. - Я вижу - ты не забыл! Когда ты смотришь на меня - я вижу в твоих глазах…

- Ты видишь то, что хочешь видеть.

- Нет! Я вижу правду! Ты любил меня, Сон Джин! Любил так же сильно, как я любила тебя! Так же безумно! Так же отчаянно! И эта любовь - она не умирает! Не может умереть! Даже через двадцать лет! Даже через сто!

Она протянула руку.

Коснулась его лица - нежно, трепетно. Провела пальцами по щеке, по линии челюсти, по губам.

И он - он не отстранился.

Стоял и смотрел на неё. На эту женщину, которая была его женой двадцать лет назад. На мать его сына - их общего сына, Тэджуна. На призрак прошлого, который не хотел отпускать. Который держал его мёртвой хваткой.

- Юна, - прошептал он. Его голос дрогнул. - Не надо. Пожалуйста.

- Почему? - слёзы заливали её лицо. - Почему - не надо? Скажи мне. Объясни. Мы могли бы… Мы ещё можем… Ещё не поздно…

- Не можем.

- Но…

Она не договорила.

Потому что он обнял её.

Я видела - видела своими глазами - как его руки поднялись. Как обхватили её плечи. Как притянули к себе.

Юна прижалась к нему.

Уткнулась лицом в его грудь. Её плечи тряслись от рыданий - беззвучных, надрывных.

И он - он гладил её по волосам.

Как утешают ребёнка.

Как утешают любимую.

Как - чёрт возьми - не утешают бывшую жену, от которой ушёл двадцать лет назад.

Я отшатнулась от двери.

Сердце колотилось так громко, что казалось - они услышат. Что весь дом услышит.

Но они не слышали.

Были слишком заняты друг другом.

Я попятилась. Шаг. Ещё один. Ещё.

Споткнулась обо что-то - ковёр? порог? собственные ноги? - едва не упала.

Потом - развернулась и побежала.

По коридору - мимо картин, мимо дверей, мимо призраков. По лестнице - вверх, вверх, вверх, задыхаясь, хватаясь за перила. В свою комнату - единственное безопасное место в этом доме.

Захлопнула дверь. Прижалась к ней спиной. Сползла на пол.

Дышала - рвано, тяжело, со всхлипами.

И думала.

Думала о маме - которая спала в соседней комнате, не зная. Которая любила этого мужчину. Которая доверяла ему.

О Юне - которая плакала в объятиях чужого мужчины. Которая всё ещё любила его. После двадцати лет.

О Сергее - который утешал бывшую жену посреди ночи. Вместо того, чтобы спать рядом с женщиной, которая прилетела с ним через полмира.

О Тэджуне - который был на другом конце света и не знал ничего. Который верил, что его родители - оба - давно забыли друг друга.

Обо мне - о маленькой, растерянной, беременной мне - которая застряла посреди всего этого хаоса. Которая не знала, что делать. Кому рассказать. Как жить дальше.

И о малыше.

Моём малыше.

Который рос внутри меня - не зная, в какой безумный, сломанный, лживый мир ему предстоит родиться.

Я обхватила живот руками.

Прижала ладони к коже - там, где он был. Маленький. Беззащитный. Мой.

- Прости, - прошептала я в темноту. - Прости, малыш. Мама не знает, что делать. Мама запуталась. Мама устала.

Слёзы текли по щекам.

Персик остался несъеденным.