Наконец дорога к порту закончилась, и болотные люди немного одурели, когда увидели перекрёсток, по которому без конца из стороны в сторону сновали десятки, десятки самых разных транспортных средств.

— Мама дорогая, — говорил кто-то.

— Рогата жаба, — отвечал ему ближайший товарищ. И густая пыль, и выхлопы десятков моторов повисали в горячем воздухе, и эта смесь была такой плотной, что Аким машинально потянулся к респиратору, висевшему у него под подбородком. Его примеру последовали и некоторые другие казаки. А вот молодёжь нет, они словно бравировали своей лихостью и так и шли, вдыхая ужасный воздух города.

И тут же были люди. Мужчины. Сразу видно, работники. Сумки с инструментами у них. Одежда другая. Один рассмотрел казаков и сразу к ним, вернее к Акиму.

— Господин прапорщик. Извините, здравствуйте, — говорит он быстро, и прежде чем Саблин успевает ему ответить, продолжает: — Механик с опытом, любые ДВС, армейские грузовики знаю, как свою жену. Любые работы, кроме жестянки и электрики, беру ниже рынка.

Саблин сначала не понял, чего он хочет, а когда сообразил, так даже растерялся немного, а потом и отвечает, как бы оправдываясь:

— Слушай, друг, у меня нет ничего…

— Так транспорт-то есть, может, ремонт какой, может, мелкий? — продолжал человек. Было видно, что ему очень нужна работа. Да вот только у Акима её для него не было.

— Это не моё дело, я строевой командир… Взводный. Это тебе к нашему хорунжему Тарану. Да и техника у нас только что с завода, новая вся…

А тут их ещё один человек догнал:

— Прапорщик, работы по электричеству не нужны? С кодами работал, могу посмотреть, если что…

— Товарищи, нет… — Аким как можно мягче отвечал этим людям. — Нет, ничего не нужно. Я командир взвода. Мы строевая часть… У меня и казны нет…

— Да, видно, тут с работой беда, — догадывались казаки, глядя на несколько десятков подобных мастеров, что стояли вдоль дороги.

— А у нас бы пригодились, — замечает Галимзянов.

Да, это так, в станицах на той стороне болота рабочие руки были нужны всегда. И дома́строить, и для другого всякого. Но тут вдруг Верёвко и говорит товарищам:

— Да кто же отсюда поедет в наши страсти?

— А чего же не поехать? — отвечает ему второй радист и электронщик взвода Михаил Егоров. — У нас хорошо.

— А чего у нас хорошего? — не унимается молодой снайпер. Он уже начинает раздражать Акима. — Бабы у нас все в пыльниках, все в этих намордниках, рогоз поганый, опять же зной этот… А ещё мошка, пауки и Бог знает что… А тут, — он как будто специально злит старших товарищей, ещё и рукой вокруг обводит, — жары нет, мошки нет, красной пыли нет, бабы почти раздетые ходят, рис едят не только офицеры…

— А может, я и не хочу, чтобы всякие прохиндеи разглядывали моих дочерей, — замечает ему Галимзянов. — Пусть в КХЗ ходят, а вот замуж выйдут, так по дому пусть хоть нагишом гуляют, это уже мужнее дело будет.

— Да и вот так бегать всякому кланяться: дядя, дай работы! — мне не любо, — тут же поддерживает его Егоров. — У меня вон тыква по два пуда вырастает, нарубил, на солнце натомил её, из неё на солнце сахар течёт… Чуть крахмала сверху бросил, чуть присолил — вкуснотища. Ешь не хочу. А нет, так на лодку сел, поплыл в болото — день посидел и привёз стекляшки на полрубля, и ни у кого ничего клянчить не нужно.

— И часто ты за день на полрубля рыбы брал? — интересуется тут Самойлович. И кажется Акиму, что он за Верёвко в этом споре встал.

— Ну, может, и не часто, — отвечает Егоров, — но такого не было, чтобы я из болота с пустыми руками вернулся.

— А яблоки⁈ — вспоминает Верёвко.

И разговор вспыхивает с новой силой, все в нём участие приняли, и, как заметил Саблин, поделились казаки по возрасту: старики за станицу, молодым станичникам город нравится.

«Это всё оттого, что бабы тут полуголые ходят. Вот это нашим дуракам в первую очередь любо».

Ну а как иначе, он и сам иную какую бабёнку, что проходит мимо, оглядывает. Только вот худые они все тут, от жары, что ли, — это минус. А вот загорелые плечи, лица и светлые, выгоревшие на солнце волосы, — в этом было что-то привлекательное. А ещё не могло от казаков ускользнуть то, что местные женщины смотрели на них с интересом, не стеснялись и взглядов не отводили.

В общем, Акиму приходилось быть начеку и зорко приглядывать за своими людьми, особенно за молодёжью. Чтобы не увлекались.

Через час прогулки казаки вышли на удивительное место. До берега отсюда было недалеко, а всё пространство вокруг занимали странные сооружения. Четыре столба, накрытые сверху пластиковым навесом, и три старых, колышущихся на ветру старых полотнища в виде трёх стен. А под навесом… кровати в четыре яруса. Кроватей тех на сто человек под каждым навесом. Тут же были пластиковые кабины туалетов и душевых, огромные контейнеры для мусора и печи. Здесь, под навесами и с полотнищами вместо стен, жили люди. Женщины, дети и старики. Канализация самая простая, в виде канав, что шли вниз к морю, вода…На одной из душевых кабинок был написан ценник «Три литра — одна копейка».

«Не сильно тут помоешься».

Столбы с проводами, в общем-то, были единственным намёком на цивилизацию. Казаки проходили мимо множества людей и почти не разговаривали. Женщины были чем-то заняты и из тени своих навесов и колышущихся стен смотрели на казаков с неменьшим интересом, чем казаки на местных. А дети так выбегали целыми стайками к странным прохожим.

— Дяди, а вы кто? — поинтересовалась одна девочка.

— Мы казаки, — говорил ей Егоров и тут же сам спрашивал: — А где же ваши отцы? Что-то не видно тут мужчин.

— На фабрике! — кричит один мальчишка.

— Они работают. Чтобы было чем за воду и шконки платить, — поясняла девочка. И продолжает: — А вы куда идёте? В рюмочную, что ли?

— Там видно будет, — отвечал ей Егоров, и станичники пошли дальше.

Прошлись, посмотрели они на такое житьё-бытьё, и тогда Галимзянов и спрашивает у Верёвко:

— Ну что, тебе всё ещё нравится город?

— Так мы города ещё и не видали! — откликается тот. — Бродим тут вокруг порта, а город там, — он машет рукой в сторону севера. — Я записи городов видал, там дома большие, красивые, даже на улицах деревья растут. Может, туда сходим.

— Время, — напоминает ему Саблин. — Нам через час десять уже в расположение вернутся надо.

— Тогда, может, поедим что из местного? — просят у него казаки.

— Поесть, конечно, можно, — размышляет Аким. — Только как бы такое найти, чем мы все не перетравимся.

— Надо риса попробовать, — предлагают ему подчинённые. Это понятно, тут рис вон повсюду, а у них в станице, или хоть на фронте, рис — это офицерская еда.

— Давайте искать, — соглашается он.

Поели они риса, со странным коричневым соусом и несколькими кусочками свинины. И… ничего им не понравилось.

— Уши то были, — предполагали станичники. Да ещё и сладкие. Нет, не привыкли они к подобной пище, только молодой Верёвко продолжал раздражать Саблина:

— А что, еда как еда.

— Так сладкая же, — напоминали ему товарищи, которые привыкли к дикому луку и чесноку, ко вкусу жареного сала, к улиткам.

— Так новый вкус, — упорствовал молодой казак. — Интересный.

«Вот лишь бы ему поспорить!».

А на подходе к воротам порта их встречают торговцы, которых раньше не было.

— Казаки! Сало, паштет есть? Купим, купим, купим… Куплю улитки маринованные, — их тут собралось десяток, не меньше. А один так и вовсе поразил болотных людей своим предложением: — Яйца термитов! За кило даю шесть рублей!

— Шесть рублей! А ты говоришь, стекляшка рыба выгодная! — удивлялись таким ценам казаки. Правда, от термитников они жили далековато. Термиты у болота не селились, и посему яйца термитов в основном добывали казаки степные. Но местные торговцы, видно, в таких мелочах разбирались не сильно.

Вернулись все переполненные впечатлениями, и не все группы казаков ходили по одному району. Группа, которую сопровождал урядник Каштенков, добралась до забора, что отделял настоящий город от портовых окраин. Казаки рассказывали, что многим людям, чтобы попасть за забор, нужно выписывать пропуска с подтверждением биометрии. Но казаков в город пропускали по удостоверению и даже без очереди. Да Саня жаловался, что зайти за забор и глянуть, что там, у них уже времени не было. А тут вернулась группа из второго взвода, и те однополчане рассказали, что у их пулемётчика Савчука украли кошелёк.

— Как украли? — не понимали станичные.

— А вот так: был-был, а тут и нету.

— Может, забыл где? Или достал расплатиться да обронил?

— Да в том-то и дело, что не доставал он кошелька как раз до того момента, когда заплатить за еду думал. А тут полез в карман пыльника, а там и пусто.

Аким, грешным делом, нашёл свой пыльник, залез в карман — кошель был на месте. Слава богу. А вот штурмовой Тимофей Баранов своего кошелька не нашёл.

— Вот тебе и на, — удивился штурмовик. — У меня же там тринадцать рублей было.

«Тринадцать рублей. Так это почти его месячное содержание штурмовика во время призыва».

Немалые деньги. Казачки от такой вести встрепенулись. И начали они тогда всей шестой сотней, кто уже вернулся с прогулки в город, свои карманы проверять, и, как выяснилось, у ещё одного казака, у Еремея Шадрина, электронщика из четвёртого взвода, тоже пропали деньги. Меньше, конечно, чем у Баранова. Но четыре с половиной рубля — они не лишние и болотному человеку непросто дались.

— А я вам разве про то не говорил? — пыхтел сигареткой дед Андрон с упрёком. — Так нет же, как раз про то я вам и рассказывал. А вы, дураки, рты поразевали да на баб местных глазели. Ага… Не иначе… Ну что же, вот вам карманы и вывернули. Говорю же, народ тут на удивление ушлый, особенно кто возле портов проживает. Таких в сами города не пускают, знают их поганые повадки, вот они тут и промышляют в пригороде, — и потом он резюмировал со вздохом: — Да… Казачки, народ вы всё-таки тёмный.

В общем, старшие в группе были виноваты. Не смогли довести до людей ситуацию и сами недосмотрели. Да, старший виноват всегда. Настроение у Акима стало после этого всего паршивое. Как будто это он был виноват, что Баранов лишился денег.

В ночь как раз его взводу нужно заступать в караул, но пришёл, а вернее, прибежал вахмистр Капустин и скомандовал:

— Поднимайте людей, корабль пришёл, всем на тринадцатый причал, — он указывает рукой. — Это в том конце порта.