Этот корабль с речной баржей даже сравнивать было нельзя. Баржа — ржавая калоша с номером. Это судно было выкрашено в серый цвет и имело название на носу: «Маршал Жуков». Оно было в разы больше, мачты уходили в небо на десятки метров. В бортах иллюминаторы. Казаки дивились строгой красоте корабля.

— Крепкая, однако, машина.

Загрузить в него всю усиленную шестую сотню Второго пластунского полка удалось меньше чем за два часа. Просто в корме корабля открылись огромные створки, и из черва крашеного красавца на пирс легли широкие стальные сходни. Вся сложность погрузки была в том, чтобы загнать грузовики и БТРы в трюм задним ходом и расставить их так, чтобы…

— Послушайте меня, господа казаки. Неизвестно, где и как вам придётся выгружаться, — пояснял перед погрузкой командирам сотни второй помощник капитана со звучной фамилией Штейниц. — Возможно, вы будете ограничены во времени, как и в условиях. Грузиться мы можем сколько угодно, но по регламенту выгрузка одной роты не должна занимать больше двадцати минут.

Никто с ним и не думал спорить, всем было понятно, что человек своё дело знает. И казакам, понятное дело, на большом транспорте нравилось больше, чем на старой барже. И места было больше, и воды в помывочных — хоть залейся, и не так душно. И ещё не стало садиться солнце, как «Маршал Жуков» отвалил на малых от причала задним ходом, а потом, развернувшись медленно, как и положено в порту, вышел из акватории и взял курс на запад. И вот тогда, уже в сумерках, мощные дизеля корабля стали выдавать настоящие обороты. И корабль пошёл в почти полной темноте.

Глядят казаки с палубы в ночь: куда несётся их судно — непонятно.

— Капитан знает, как тут по морю ездить, — говорили станичники. А когда вдруг сразу, без предупреждения, на палубу обрушился ливень, все пошли спать.

А ещё тут был камбуз. Утром, едва казаки проснулись, их звали повзводно в столовую личного состава. Но Саблин и Каштенков, как и остальные офицеры сотни, были приглашены в кают-компанию, где к столу подавали яичницу, консервированные, но разогретые пшеничные булки, несколько видов повидла к ним и кофе с чистейшей холодной водой.

И только там, в кают-компании, за непринуждённым разговором с флотскими, офицеры сотни узнали, что идут они в город-красавец, о котором все так или иначе знали, слышали.

Мурманск.

Только на острове Белом им нужно забрать ещё одну казачью сотню из Девятнадцатого полка.

Ну, забрать так забрать. Пошли по морю… По настоящему. И люди с далёкого юга удивлялись всему. И прекрасной погоде, и хорошему ветерку. Ну, тридцать пять градусов, а ещё и ветром на палубе обдувает, совсем не жарко. А ещё их поражало море.

— Ты глянь, вода — зелёная.

— А вон там, вон, видишь? Серая, что ли?

Всё здесь было непривычное для них. Ни мошки, ни пыльцы, ни зноя…

— Да, хорошо тут северные живут, — время от времени говорил кто-то, и все другие с ним соглашались: — Очень хорошо.

После завтрака у всех было приподнятое настроение, комфорт многое, конечно, решал. И людям казалось, что даже дизеля тут работают тише, чем на барже, нет нужды повышать голос, чтобы поговорить. Но ещё до девяти часов на их палубе появился матрос и прокричал, чтобы в каютах было слышно:

— Казаки, давайте обедать!

— Так вроде рано, — не понимали станичники.

— Лучше вам пообедать сейчас, а то западный ветер крепчает.

Опять казаки не понимали взаимосвязи:

— Так при чём обед и ветер?

— Волна пойдёт, — сообщал им матрос со злорадной усмешечкой, — вам, люду сухопутному, не понравится. Так что лучше сейчас порубать чего, — тут он опять ехидно усмехается, — потом не у всех получится.

Ну, раз знающие люди говорят, то нужно делать. Пошли казаки обедать раньше, чем положено. А вскоре и вправду пришла волна, а с нею и… качка.

На болоте волны не бывает, даже в самые крепкие заряды и бури. Вода с толстой плёнкой из амёб не даёт волнам разгуляться.

Так что для станичников море преподнесло неприятный сюрприз.

— Вот, зараза, шутник этот моряк, — переводили дыхание некоторые казаки, — ещё сказал поесть перед этим, теперь всё комом у горла стоит.

Некоторые казаки выходили на верхнюю палубу, хотя у большинства не было сил, чтобы тащиться по крутым трапам наверх.

А тут снова появился второй помощник капитана Штейниц, он ходил между кубриков и интересовался:

— Ну, господа казаки, как самочувствие?

Какое тут могло быть самочувствие, многие вставать не хотели, а у некоторых лица стали зеленого цвета. Иные проклинали обед. Но, к их удивлению, второй помощник сказал им: правильно сделали, что поели, иначе ещё хуже было бы. И ещё пообещал, что когда пройдут Обскую губу и пойдут к проливу Малыгина, станет полегче.

Губа какая-то… Пролив… К вечеру, когда на горизонте, справа по борту, появилась земля, встречная волна пошла ещё круче, и качка только усилилась. Да ещё разразилась при том настоящая гроза с молниями и громом. Саблину, как и большинству болотных людей на корабле, было нехорошо. Но он крепился, вида не показывал: негоже командиру валяться на койке или торчать возле гальюна, как делали некоторые казаки, и потому он поднялся на воздух. И там, на верхней палубе, попал, со многими другими станичниками, под ту грозу. И вода, пролившаяся с неба, принесла людям некоторое облечение. А к вечеру и вправду качать стало меньше. Казаки хоть немного перевели дух.

На Белом им даже выйти на пирсы не удалось, зашли в порт рано, а Девятнадцатый полк уже в колонне, в полнейшем порядке, на причале стоит ждёт. Саблин был на палубе и слышал, как стоявший у фальшборта Короткович выговаривал Тарану:

— Вот как должна выглядеть сотня перед погрузкой.

Как будто это хорунжий был виноват, что место стоянки сотни в порту Оленьего находилось далеко от тринадцатого причала, и машины с БТРами подходили к транспорту с интервалом.

Тарану приходилось только соглашаться с сотником. А казаки, наблюдая новых соседей, замечали:

— А шлемы-то у станичников старые. У нас в полку таких уже нет. Антенны на БТРах тоже предыдущей конструкции. Видно, и рации тоже.

Казаки из Болотной тут чувствовали некоторое своё превосходство. Ну, всем же известно, что новая броня и передовое оружие идут в самые боевитые части.

Второй полк! Ну а как иначе!

— Эх, жаль, что новые кирасы не успели получить, — говорит урядник Каштенков,который последние двенадцать часов не разговаривал вовсе, лежал на кровати да мучался, а тут, едва дизеля выключились, так он появился на палубе. И сразу включился в разговор однополчан. И все с ним согласились, что новые кирасы сейчас им точно не помешали бы.

Девятнадцатый полк сразу начал грузиться, едва трап коснулся бетона причала. Второй полк и Девятнадцатый на фронте пересекались редко. Они находились на разных концах болота, и только старики вроде подсотенного Шульги и вахмистра Капустина кое-кого из Девятнадцатого полка знали. В общем, знакомиться нужно было обязательно. Во-первых, товарищи, а во-вторых, это нужно для взаимодействия в бою: вдруг позиции будут рядом. Как только технику загнали, а личный состав ещё даже не распределили по кубрикам, командиры пошли «здороваться».

Представлялись, жали друг-другу руки, и тут подсотенный Лисовец, услыхав, как Саблин представлялся товарищами, и интересуется:

— Прапорщик Саблин из Второго полка? Точно! — он глядит на Акима. — У нас недавно записку зачитывали на совещании, что группа казаков из Второго полка под вашим командованием принимала участие в разгроме крупной банды из Хулимсунта.

— Ну, помогли армейским малость, — отвечает Аким. Больше ему на эту тему говорить не хочется. Но людям-то как раз она и интересна. И тогда хорунжий Буряк и спрашивает у него:

— А какое же это у вас, прапорщик, дело к нашим бандитам? Болотная от нас неблизко…

Тем более не хотелось Саблину объяснять товарищам из Девятнадцатого полка, да и своим однополчанам тоже, хитрые переплетения интересов разных людей. И он выдаёт рабочую версию Панова:

— Да бандиты ваши наших промысловиков задевали… Их вроде раз люди хорошие предупредили, чтобы они того не делали, да им, видно, было наплевать, вот и пришлось съездить к вам на Камень… Вразумить кое-кого. А армейские только рады были нашей затее, сразу взялись помочь. Есть там у вас такой лейтенант Фарафонов, оказался толковый человек.

Вроде рассказал, и всё складно получилось, а Короткович и добавляет за ним:

— Да… Прапорщик Саблин — наш полковой герой, — и говорит так, что и не поймёшь сразу: он это серьёзно или посмеивается. Лицо у него, как обычно, строгое, но голос не такой, как всегда. — Его уже всё болото от Оби до Енисея знает, — нет, всё-таки он ёрничает.

Акиму от этого не по себе немного. Не нужно ему этого внимания. А разговор про то дело всё никак не утихает, и подсотенный Шульга замечает товарищам из Девятнадцатого полка:

— А что же вы, браты, жабью свадьбу у себя развели такую, что нашим казакам аж из Болотной к вам нужно ехать, чтобы сволочь всякую усмирять?

И тогда сотник Яровой, человек уже седой, хоть и моложе подсотенного Шульги, отвечает тому:

— Вообще-то у нас фронт от Ивделя до Ханты-Мансийска и проходит через Урай, то есть без малого пятьсот километров; против нас две больших лаборатории и одна крупная база пришлых, разведка говорит, что иной раз на нашем фронте только переделанных до пятисот голов бывает. Это не считая китайцев, что наваливаются с Салыма и с Увата. А ещё дарги набегами изводят. И на все пятьсот вёрст всего два полка — наш и Двадцать первый. Вы, Второй полк, при всём нашем уважении, иной раз на фронте можете месяц просидеть и два, ни разу не постреляв, а мы, как в призыв уходим, так полгода воюем без всякой передышки. Боекомплект не успеваем завозить… И переезжать по всему фронту туда-сюда: то там дыра, то там прорвались… Так что у нас здесь, на Камне, жизнь очень бойкая идёт… А Хулимсунт — это для нас самый глубокий тыл. Армейцы там ковыряются помаленьку, мы к ним и не суёмся, у нас своих дел полно.

И тогда казаки Второго полка не стали развивать эту тему: ну раз так, значит, и вправду Девятнадцатому полку не до бандитов; вот только Саблин услыхал, как хорунжий Таран при этом говорил едва слышно подсотенному Шульге:

— Так-то оно так, вот только забыл он сказать, что помимо двух полков пластунов в Девятнадцатый военный округ входят ещё Четвёртый полк степняков и ещё один армейский полк, не помню номера, а непосредственно на самом Камне расквартирован ещё отдельный егерский батальон, опять же из армейцев. Я как раз недавно глядел документы по Девятнадцатому округу, когда нашего героя, — конечно, он имел в виду Саблина, — в наградной лист записали.

— Ну позабыл про них человек, — усмехается дед Андрон, — разве не может человек позабыть какую-то малость?

Ну а по большому счёту, кроме едких шуточек, принятых у всех военных, знакомство прошло хорошо. Особенно потому, что казаки Второго полка позабыли про качку, а ещё они успели все как следует проголодаться, и в кают-компании хоть и было тесно, но зато атмосфера была товарищеской.

Как раз до того момента, когда штурман оторвал казаков от десертных компотов и сообщил им всем:

— Господа казаки, снова идёт западный ветер, так что готовьтесь.

— Западный ветер? — не понимали офицеры Девятнадцатого полка. — И что же будет?

— Скоро узнаете, — с не очень весёлой усмешкой отвечали им офицеры Второго полка.

То качка, то затишье… то встречный ветер, то боковой. Один раз ветер так рассвирепел, такую волну стал поднимать, что казаки слышали даже, как могучие валы бьют в нос судна. После чего от ударов вздрагивал весь корпус корабля. Людям и так тяжко, а тут ещё такое.

«Вот тебе и красота морская».

И вот так они шли три дня, а на рассвете четвёртого штурман сообщил офицерам, собравшимся в кают-кампании за кофе, что до Мурманска осталось всего десять часов хода, а потом добавил:

— Но мы туда уже не идём. Пришла радиограмма, что нас ждут, заскочим быстро в Заозёрск (там располагался штаб Третьего военного округа), заберём оттуда кое-что, так как место в трюме ещё есть, и оттуда сразу на Тромсё.

— А до этого Тромсё долго?

— Если ветер западный, встречный, сохранится — трое суток хода, — ответил казакам штурман. — Там выгрузка.

— Жаль, что в Мурманск не зайдём, — сожалел кто-то. — Интересно было бы глянуть…

— Да ну его… — не соглашались с ним другие станичные. — Обойдёмся, осточертело это море уже. Какой день мутит. Быстрее бы уже выгрузка.

«Торопятся. Как будто что-то хорошее после выгрузки будет».

Саблин молчит, в разговоры эти не встревает.