Олений они увидали на рассвете, подошли к нему, а там, над зеленью садов, высятся огромные, все сплошь в ветротурбинах и солнечных панелях, невиданные станичниками белые квадратные здания.

— Заводы, что ли… — догадывается кто-то. Ну да… Казаки так примерно себе и представляли производственные корпуса.

Оно и понятно. Север. Ну должно же где-то производиться оружие, снаряжение, транспорт, электронное оборудование, броня… Ведь всё это кто-то производил для того, чтобы на юге, в раскалённых песках, казаки

и армия могли держать фронт.

И корабли в пору совсем не походили на обычные баржи, что таскались по рекам. Эти были много больше, надстройки выше, антенны длиннее…

Пришёл вахмистр Капустин и сказал:

— Всё, эта лоханка дальше нас точно не повезёт, капитан отказывается. Так что выгружаемся.

А казаки и рады. Смотрят они на огромные здания, на верфи, на корпуса цехов — всем интересно.

— Народу тут, наверное, жуть сколько! — за всех удивляется Кобляков, глядя на пирсы и цеха, на корабли, что пришвартованы тут же.

— Командиров взводов к сотнику! — орёт вестовой, выскочивший на палубу. И орёт звонко, даже как-то непривычно. Это потому что он без респиратора… Станичники, поглядев на членов команды баржи, и сами уже не пользуются средствами защиты, но народ к такой безопасной среде не привык ещё.

Короткович же ничего нового командирам не сказал: выгружаемся, ждём транспорт, который довезёт сотню уже до места сведения частей. Транспорт он уже ищет, но когда найдёт, сотник не знал. Порт выделил их сотне место для хранения транспорта и имущества, но предупредил, что руководство порта всё понимает, но бесплатно стоять машины и БТР будут на территории порта одни сутки. Не больше. Дальше сотник просил командиров взводов предупредить людей об осторожности. А подсотенный Шульга так просто рассказывал:

— Вы, казачки, имейте в виду, что тут пропасть всякого жулья и ворья, щадить вас не станут, рот разинете — сразу обнесут. Если из порта пойдёте куда, так чтобы не по одному, а чтобы шли казаки и при них ну хоть командир отделения непременно имелся. В заведениях бабёнки здесь жуть какие ушлые. Они тут — чистый соблазн, сраму не боятся, оголяются как только могут, болот тут нет, а здешние погоды им в том благоприятствуют. Потому на наших баб ну совсем не похожи. Опоят и оберут в один момент. Вы для здешние баб как дети малые.

— Жулья и ворья, ишь ты! Ну, это понятно… — переглядывались казаки. Но больше их интересовали рассказы деда Андрона про местных женщин. — А бабы что же?

И всем, конечно, хотелось посмотреть. И закончил всё сам сотник:

— Отнеситесь к словам подсотенного серьёзно: жители закрытых, патриархальных общин для жителей промышленных центров кажутся наивными. Вы для них — верный способ поживится. Не верьте ничему. Ничего не покупайте с рук, только в лавках и магазинах. Держите подчинённых подальше от питейных заведений и особенно, особенно… от местных дам. Вот и всё, караул по уставу без изменений, первым в караул заступает четвёртый взвод, всё. Свободны.

— А чего с нас-то? — не понимает командир четвёртого взвода Дмитрий Польских. Но это он вполголоса, так, чтобы сотник не услыхал, а то ведь начнёт разъяснять, а кому это надо?

Аким спустился в трюм и стал приглядывать за выгрузкой. Но пришёл Капустин и сказал:

— Аким, там человек пришёл портовый, он место покажет, куда нам транспорт ставить, иди погляди место, а Саня за тебя тут разберётся.

Ну, приказ есть приказ. Взял он одного казака с собой, молодого и проворного Игоря Чернова из штурмовых, и пошли они по порту с присланным человеком. И идут казаки и дивятся…

Тот человек, что к ним пришёл, и другие в порту… Никто пыльники не носит. Люди в лёгких одеждах без рукавов. Штаны до колен. Шапок никаких.

— Что это вы на меня так смотрите, товарищ прапорщик? — говорит человек, сопровождавший их к месту стоянки, заметив его взгляд.

— Да это… загорелый вы… — отвечает Аким.

— Ага, не то что вы, южане. Вы от солнышка прячетесь, у вас там его за глаза, а мы солнцу рады, — отвечает человек. — У нас уже через полтора месяца всё к полярной ночи пойдёт, вот и приходится каждому лучу сейчас радоваться, — рассказывает и тут же интересуется: — Послушайте, господа казаки, а у вас сало есть? Или, может, паштет есть?

Сало? Конечно, и у Саблина, и у Чернова и сало есть, и паштет из саранчи имеется. Чернов уже хотел сказать, что всё у него есть, но командир, вспомнив недавние наставления руководства, опередил его:

— Только для личных нужд, не для продажи.

А работник порта тут повергает станичников в ступор:

— Полрубля за кило сала и рубль за кило паштета, если, конечно, паштет чищеный.

— У меня всё есть, — сразу говорит рядовой Черных. И неудивительно, цена — просто вдвое от той, по которой забирают провизию скупщики в Болотной. И пока прапорщик не остановил казака, тот добавляет: — Продам немного.

— Договорились.

«Ну, как узнают остальные — так пойдёт торговля!».

Он словно в воду глядел, как первый грузовик встал на отведённое для сотни место, так и началось. Тот мужичок залез с Черновым в грузовик и купил у того по одному килограмму сала и паштета. Причём взвешивали всё… руками, под бдительным оком командира второго отделения штурмовиков Ролдугина. И тут же, не успел Чернов застегнуть баул, как в кузов грузовика заглянул мальчишка лет пятнадцати, залез на подножку и просунул под тент пакет с яблоками.

— Казаки, меняю весь пакет на двести граммов сала.

А яблок в том пакете… кило два. Не меньше. И все такие красивые. Жёлтые, красные… Тут уже и сам командир взвода призадумался. Вот Наталка порадовалась бы. Да и Антонина ужас как любила фрукты, даже консервированные, а тут вон… Свежие яблоки — редкость на болотах, считай, такая же, как и свежие персики. И сто́ят так же. А тут вон целый пакет за маленький кус сала.

— Я возьму, — вперед всех соглашается Ролдугин. Он словно торопится и лезет в кучу мешков, находит баул со своим именем.

Но Саблин всё ещё настороже; он после инструктажа ко всему этому относится с подозрением, и пока младший урядник Ролдугин распаковывает провизию, интересуется:

— А ты, паренёк, эти яблоки не украл случаем?

— При чём здесь украл? — удивляется мальчишка и сам на всякий случай оглядываетпакет. — Мне мать их на обед дала.

«Пакет яблок на обед? Э-э… Да кто же в такое поверит?».

Но остановить сделку Аким не решается, Вячеслав Ролдугин уже достал из своей сумки сало, развернул его и отрезает кусок. Аким даже на глаз видит, что сала больше, чем двести граммов. Шмат выходит граммов на триста, Слава не жадный. Аким ничего ему не говорит — сало-то Ролдугина. Всё, сделка совершена.

— Спасибо вам, господа казаки, — говорит мальчишка. И Саблину кажется, что он доволен сделкой больше, чем Ролдугин, хотя тот начинает доставать яблоки из пакета. Разглядывает их, а потом угощает товарищей: и Акима, и бойца своего отделения Чернова, и даже заглянувшего к ним под тент — узнать, что там у него в кузове происходит, — водителя Хавронского.

— Да-а, сладко, — говорил шофёр, в его огромной лапище яблока просто и видно не было.

Яблоко, попавшееся Акиму, было чуть вялым, прелым и внутри подгнившим, и на вкус, конечно, чуть отдавало гнильцой, но кто же на такие мелочи будет обращать внимание?

— Надо будет на обратном пути купить, — говорит довольный Чернов, он съел яблоко первым, — видно, тут они цены небольшой. А у нас так всякому ребёнку в диковинку.

Мысль вполне себе здравая, казаки с ним соглашаются. И шофёр добавляет:

— Да и бабу опять же свою можно порадовать, — а после он интересуется: — Товарищ прапорщик, а нас из порта хоть выпустят?

— Выпустят, но только в составе отделения и с командиром, — отвечает Аким.

— А что же так? — не понимают казаки.

— Боится командование, — говорит Саблин.

— Боится? — удивляется младший урядник Ролдугин. — Нешто мы хулиганы? Разве мы местных тронем?

— Так сотник с подсотенным не за местных боятся, — поясняет прапорщик и смеётся, — а за вас.

— За нас? — не понимают станичники. Но Саблин ничего им объяснять не стал, тут как раз подъехал следующий грузовик. Нужно было указать водителю место парковки.

* * *

Короткович очень не хотел, чтобы казаки выходили за пределы порта. Но деваться ему было некуда. Не было человека в его части, который не хотел бы «глянуть на город». Тем более на настоящий северный город, а не на какое-то большое село, что стояло на северной стороне болота.

— Группа не более десяти человек, — напоминал всем хорунжий Таран. — И обязательно с командиром.

— И чтобы никаких питейных или чайных, — напутствовал казаков сам Короткович.

Ну, диспозиция была ясна. Группы собраны, в первой группе были казаки Саблина, и возглавил её сам взводный. Так и пошли.

Дорога, что вела в порт, по обе стороны уставлена лотками всякими, прилавками. Тут и торговля, и приготовление пищи. И стойкий запах плохого, горелого масла. Большегрузы в порт идут, от них пыль по улице, но это вовсе не смущает местных людей.

— Ты погляди, сколько их тут, и всё китайцы, — снайпер Галимзянов, шедший на шаг впереди остальных, оборачивался к однополчанам.

Да казаки и так глядели во все глаза на это столпотворение. Кругом ещё фрукты на прилавках. В станице, в лабазе, они в прохладном прилавке за стеклом лежат, каждый фрукт отдельно, а тут всё целыми пакетами. И много было всего такого, что болотные люди и не видали. Решили, что купят на обратном пути. Пошли дальше. А за лотками и прилавками ещё и лачуги вдоль всего забора. Жильё, кажется.

— Живут они здесь все, что ли? — не понимал Галимзянов, оглядывая всё вокруг и снова оборачиваясь к товарищам.

— Так живут, — отвечал ему его второй номер Верёвко. Самому молодому среди вышедшей из ворот порта группы казаков всё интересно, он заглядывает в лачуги. — Вон кровати в два яруса.

— А что же они без дверей-то? Тряпки вместо нормальной двери.

— А на кой им двери? — говорит штурмовик Захаров. — Рогоза тут нет, мошки, видно, тоже, чего им тамбуры ставить? Тряпкой на ночь завесил вход, чтобы пыль не летела, и живи себе в удовольствие.

— Да, будь у них тут мошка, они двери точно ставили бы, — соглашался с товарищами Саблин.

А Верёвко уже останавливается у одного из лотков.

— Казаки, гляньте! — в его голосе слышится восторг. — Крысы, что ли, жареные? Станичники в то не верят, и Саблин не верит: да ну… Разве же может такое быть? Все подходят к лотку, и… вправду на прилавке хорошо зажаренные крысы… Извечная беда курятников, свинарников и амбаров. И они не мелкие, крупные такие, нанизаны на проволочки… Те проволочки в обуглившемся жиру, а сами крысы коричневые, блестящие и на вид как пластиковые. И, странное дело… кажется, пахнут они неплохо. Верёвко даже нагнулся и понюхал товар. И тут же появляется из лачуги старик-китаец, и он сразу не к нему, а к солидному Галимзянову почему-то:

— Солдат, кушать. Какой твой, показывай… Говори, какой тебе смеётся?

— Да ну, ты что…? Никакой мне не смеётся. Ты рехнулся, что ли, дядя? — сторонится от него снайпер, но сам посмеивается. — Я такое не ем… Жена узнает — домой потом не пустит.

— Шесть копеек, — не отстаёт китаец. — Кушать солдат… Кушать…

— Шесть копеек, — заинтересовывается Верёвко… — Может, купить?

— Отставить, отравишься ещё, — командует Саблин. — Пойдём отсюда, — а китайцу он говорит: — Ничего не покупаем. Нет, дедушка, нет… — и для убедительности машет рукой: нет, не покупаем.

— Да я просто хотел нашим показать, — объясняет прапорщику молодой снайпер.

— Деньги выбросить хотел? Выйдут с территории — сами поглядят; всё, давай шагай, прибавляй шаг, — командует Саблин, и казаки идут дальше.

А улица забита людьми, и чем дальше казаки идут от ворот порта, тем многолюднее на ней становится. И все смотрят на них, женщины-китаянки не стесняются разглядывать этих мужчин в пыльниках и фуражках. Сами они, все как одна, в шортах и майках, глядят на казаков, переговариваются. Смеются чего-то. И тогда один из молодых казаков, третий номер расчёта гранатомёта Самойлович, так походя, без особой надежды на ответ, спрашивает у одной молодой и глазастой китаянки, что торгует под навесом рисом с какой-то коричневой подливой:

— А чего смеёшься-то, курносая?

А та вдруг почти на чистом русском языке звонким высоким голосом и откликается:

— А не жарко вам, господа военные, в ваших пыльниках?

Сама она в коротеньких шортах, как и все местные тут, в майке да шлёпанцах. Между шортами и майкой на три пальца голый живот. Лицо у неё от жаровни потное. Сама, сразу видно, бесстыжая, глядит с вызовом.

Жарко? Казаки только удивляются: чего же тут жаркого, на улице прекрасные тридцать семь градусов. Это в лодке, в болоте, в полдень, когда на улице пятьдесят, а ты в КХЗ и респираторе, вот тогда — да, жарковато.

— Да разве же это жара? — тут же лезет в разговор Верёвко. — Это приятная прохлада.

— Ох и крепкие вы мужчины, господа военные, ох и крепкие, — попискивает китаянка, головой ещё качает — восхищается, и кокетливо рукой откидывает прядь мокрых волос с лица. Саблину кажется, что она заигрывает с молодыми казаками. Ещё и мордашка у неё… смазливая. Нет, конечно, куда ей до красоты Юнь, та на фоне этой девицы — чистая императрица, а эта же обычная бойкая уличная торговка, но тоже по-своему притягательна, только уж очень худая, как и весь люд на этой улице. Ясное дело, эти два олуха, Самойлович и Верёвко, уже готовы с нею языками зацепиться. Хорошо, что взводный не дремлет.

— Ну, чего встали? — окликает он молодых казаков. — Пошли.

— Да мы просто глянуть, что они тут едят, — объясняется Самойлович.

— Дрянь всякую они тут едят, — констатирует Аким. — Двигайтесь.

— Как же дрянь, товарищ прапорщик, когда они рис кушают, — противоречит ему Верёвко.

— Здесь, как я понял, все рис кушают, даже самая беднота, — настаивает прапорщик и подталкивает своих подчинённых: ну, не стойте, идите уже.