Да, всё-таки Насте нужно было время, чтобы привыкнуть к Мишке. Когда он вернулся, жена сообщает ему:

— Ты его определил в интернат, а он опять к нам пришёл. Он, что, к нам всё время ходить будет?

Этот вопрос Акима немного обескуражил. Прапорщик и не знает, как на него ответить, проходит на кухню, а Мишка там, сидит между рабочим столом и печкой на табуреточке. Его опять подстригли в интернате очень коротко, почти налысо. Маленький мальчик, щуплый и чужой. И когда Аким появляется, он так и сидит, даже не говорит ничего.

— Ты поел? — сразу спрашивает Саблин.

— Поел, — отвечает он. — Там, в школе.

— Садись за стол, есть будем, — говорит прапорщик, хотя есть особо не хочет. Настя смотрит на него сначала, а потом молча начинает накладывать еду. А он интересуется у мальчишки:

— Ну, как тебе в школе?

— Хорошо, — отвечает Мишка, а сам смотрит на Настю, и Акиму кажется, что он её побаивается.

Красивая, яркая жареная тыква, присыпанная жареными семечками, ложка жёлтой кукурузной каши, хлеб. Главное — пара кусочков жареного сала с прожилками. Еда простая, но Настя настоящая мастерица насчёт готовки. Мишке она кладет всего понемногу, и правильно. Ему целую тарелку не съесть.

— Ешь, — говорит Аким и сам принимается за еду. Заодно начинает интересоваться у Мишки, как у того дела, что делал, что ел в школе. А мальчик ничего толком и сказать не может, даже не может вспомнить, чем его в школе сегодня кормили. Странное дело.

Не дурной же он совсем. Но задавать вопросы дальше Аким не стал. А тут Наталка пришла. Пока мать отвернулась, залезла по своей привычке к отцу на колени и спрашивает:

— Папа, а этот мальчик опять у нас спать будет?

Саблин отвечает:

— Да. Нам же не жалко. А то ведь в интернате ему непривычно, пусть обвыкнется с другими ребятами, а пока у нас поспит.

Мишка слышит всё это. Он, кстати, съел всё, что ему положили.

— Мне не жалко, — говорит дочь. — Пусть хоть каждый день тут живёт. Только мама мне с ним водиться не дозволяет.

«Не дозволяет». Это, наверное, потому, что общение с заражёнными грибком людьми сопряжено с правилами безопасности. В их семье об них все всё знают. А Мишка новый человек.

А вот жена при этом смотрит на Саблина своим особенным взглядом. Прапорщик знает этот взгляд много лет, это смесь выраженного молчаливого несогласия с недовольством. Настасья явно не понимает этот поступок своего мужа.

«Баба она хозяйственная, прижимистая — может потому. Думает, что денег и на своих детей мало, учитывая обучение старшего и лечение младшей, а тут чужой рот ещё».

А тут Олег с поля вернулся, видно, что утомился, и жена сразу спрашивает:

— Сынок, кушать будешь?

— Угу, — откликается тот.

— На поле был? — интересуется мать.

— Да.

— Капилляры забиты у тыкв, — добавляет Саблин. У тех, что в конце поля, воды мало. Не растут. А ты вместо чистки удобрение лишнее кидаешь, — но всё это отец говорит без лишней строгости. К вечеру остыл уже. — Насосы молотят, электричество горит, а тыква плохая.

— Да прочистил я уже капилляры, только что, — бурчит Олег и, когда мать подаёт ему тарелку с едой, принимается есть.

И тогда Саблин предлагает:

— Если у тебя в поле завтра дел нет, можем сходить за рыбой.

Олег сразу поднимает голову от тарелки:

— Да я всё сегодня сделал уже.

«Всё сделал».

Саблин думает, что завтра с утра всё-таки проверит, что сын там сделал. В общем, Олег всегда готов идти в болото, а вот Мишка…

— Ты с нами, Михаил?

— За рыбой? На рыбалку? — оживает тот. — Да, я пойду.

— Ну хорошо, завтра, значит, после школы, — решает Саблин.

— Бать, может до школы? — Олег кивает на паренька. — А то этот в полдень-то в болоте скуксится…

«Этот-то…».

Саблину не нравится тон сына. Но он не подаёт вида. Впрочем, Олег прав. Уроки кончаются в школе в десять, в одиннадцать, а там начинается самое пекло. Сорок-сорок пять градусов, в болоте тени не найти. И в КХЗ жарковато будет. Детям в это время лучше дома сидеть. А он ещё и хлипкий от недоедания.

— Михаил, — тогда говорит Саблин. — Ты как зной переносишь?

— Нормально, — сразу откликается мальчик. И поясняет: — Я к жаре привычный, у меня нигде кондиционеров в жизни не было.

Аким не уточняет, где у Мишки не было кондиционеров.

— Ну, значит, пойдём после школы.

А ещё до того, как лечь спать, Акиму позвонил вдруг Василий Корнеевич. Первым делом спросил у него:

— Мальчишка-то твой у тебя?

— Такточно, у меня, Василий Корнеевич, — докладывает Саблин.

— Аким, ты, если его у себя оставляешь, так сообщай в школу, мне же звонит дежурный педагог, он волнуется, на дворе ночь — ребенка нет, как тут не волноваться?

— Извините, извините, Василий Корнеевич, впредь буду знать, — отвечает Аким.

— Вот так, да… Аким, ещё мне сказали, что в третий класс ему ходить рановато… Да, рановато… Цифры путает, считает плохо, читает плохо… Едва может самые простые слова сложить. Сказали учителя: знания у него на первый класс. Так что теперь будет с первоклашками…

— Ну, пусть так, — соглашается Аким. Ему по большому счёту всё одно, третий класс или первый, он просто хочет, чтобы Мишка учился, а ещё больше он хочет, чтобы парень был… здесь, в станице, при хороших людях.

* * *

Руководитель должен не только отдавать приказания, он должен контролировать их исполнение. Хоть иногда. Утром Олег и Михаил ушли в школу, а он, едва стало светать, поехал снова на поле. Ведь дел в полку, в общем-то, у него сейчас не было. Саня всё сделал без него. А до намеченных стрельб было ещё три дня. Прапорщик перепроверил всё за сыном. Ну, конечно, Олег толковый парень, но всё-таки подросток. Многое он делает по принципу «и так сойдёт». Некоторые трубки-капилляры Аким прочистил ещё раз. В общем, вода к тыквам подавалась нормально. Второй урожай этого года мог принести… Аким оглядывает своё поле… если вот так на глаз… ну, тонны четыре — точно. Можно было бы, конечно, больше собирать, земля у него удобная, но для того необходимо таскать на поле «жмых». Измельчённую сорную рыбу, ерша в основном. Тыква, да и кукуруза, от жмыха приобретает чуть заметный йодистый привкус, но взамен плюс двадцать процентов веса и повышенный сахар. А привкус… Да ерунда, люди привыкают, а свиньям — чем слаще, тем вкуснее. Но добывать жмых… Это ж надо чаще в болото ходить, а ему — когда? Он начинает собирать очередной прочищенный капилляр.

А тут Сашка пишет на коммуникатор: «Ты где?». «На поле». «Сейчас приеду».

Торопится что-то. Не в полк звал встретиться. Не терпится заму. Значит, какая-то новость покоя ему не даёт. И Саблин не ошибся.

— Приказ вывесили! — объявляет Саня. Значит, на главном стенде полка, что сразу у лестницы, вывесили важную бумагу за подписью командира, и там сообщается что-то такое, о чём все в полку должны знать. И Аким догадывается, что написано в этой бумаге.

— Благодарность, что ли?

— Ага, тебе, Калмыкову и Кулькову. За укрепление взаимодействия с армией, за то, что продемонстрировали боевой дух и выучку полка, в общем, молодцы вы, вам будет выплачено поощрение.

Саблин понимает, что Саня завидует Кулькову и Калмыкову, вернее, жалеет, что не был в том рейде с Акимом, и поэтому прапорщик пытается как-то всё сгладить:

— Армейцы эти… Раздули великую победу не пойми из чего. Там делов-то было на копейку, просто трофеев взяли немного. Вот поэтому и поощрение нам выплатят, — Аким заканчивает и идёт к сараю, положить инструмент и несколько метров лишнего капилляра.

Зам идёт с ним и продолжает:

— Ну, не знаю, на какую там было у вас копейку, только ещё в приказе писано, что командование Девятнадцатого округа армии ходатайствовало о награждении тебя «офицерским почётом» третьей степени.

Аким закрывает сарай. Ему больше и сказать нечего, кроме как:

— Да глупость всё это, Саня, кабы мы вчетвером взвод китайцев разбили — оно было бы понятно, а тут пять лодок бандитов… Там половина из них бракованные, они и говорить-то толком не умеют.

— М-м… — понимающе мычит Каштенков. — А откуда ты знаешь, что они говорить не умеют? Языка, что ли, брали?

— Да какой… Там бабёнка была одна, из пленных, она и рассказала, — поясняет прапорщик.

— Это которая Полина? — вдруг интересуется зам.

Саблин сначала удивлённо смотрит на товарища и молчит, а потом догадывается:

— Это тебе про неё Кульков наболтал?

— Калмыков, — смеётся Сашка. — Такая, говорит, проворная бабёнка, уговорила Кулькова. Сама, говорит, предложила. Денису очень она приглянулась, говорит, такая ладная, что он и сам бы не отказался, да, говорит, тебя боялся, ты такой злой тогда был. Рычал там на всех.

— Дурак твой Калмыков, — Саблин почему-то обижается. Скорее всего, из-за того… Впрочем, он сам не понимает из-за чего. Возможно, из-за того, что его подход к делу назвали «рыком».

— А чего это Калмыков мой? — продолжает Саня. — Это ты его с собой везде таскаешь.

— А ты с ним, видно, пьёшь!

— Да и не пил особо, так, посидел часик почти трезвый — послушал их, — объясняет Саня. — Интересно же.

Казаки уже идут к своим квадроциклам, к берегу, к рогозу, вдоль которого лежит дорога, и Аким всё ещё злится на зама и выговаривает ему:

— Интересно! Что там интересного? Вечно сплетни собираешь!

— А ты знаешь, я люблю, грешным делом, сплетни послушать, — говорит ему зам.

— Интересно ему! — ухмыляется Аким, а потом и спрашивает: — А знаешь, кто ещё сплетни любит?

— Ага, — легко откликается Сашка. — Ещё бабы их любят.

— О, значит, знаешь!

— Знаю, знаю, — смеётся зам. — Вот, к примеру, последняя сплетня — так про тебя.

— Ой, да ну… — Саблин отмахивается. — И слушать не хочу.

Он уже подошёл к своему квадроциклу и собирается его завести.

А Саня ему и говорит:

— Про тебя, про Настю твою и про парня, что ты из рейда привёз, — и тут уже Саблин замирает, смотрит на товарища. А тот и спрашивает: — Так знаешь, что бабы балакают по станице?

Тут уже прапорщик не может отказаться:

— Ну и что балакают?

— Баба моя в лавке вчерась была, так там твоя Настя тоже была, ну и другие бабы у неё про парня твоего и спросили, дескать, откуда ты его взял, а жена твоя, мол, говорит, знать не знаю, откуда он его приволок, ты, мол, по всему болоту шастаешь, Бог его знает, где нашёл этого мальчишку. И говорит, дескать, и без него у вас в доме забот хватает. И бабы сразу смекнули, что у Насти к хлопцу твоему не очень-то сердце легло, — ну, это Аким и сам видел, но тут Саня его и поражает: — В общем, станичное мнение такое — что ты привёз какого-то своего байстрюка, прижитого где-то там на Камне во время молодости. А теперь, значит, к себе его забрал. А Настя про то знает и парню в доме прижиться не даст. Потому как баба она суровая, это про неё другие бабы так говорят…

«Байстрюка…».

Саблин ко многому был готов, но вот такое… Он ничего и сказать не может, что называется, речи лишился. Только смотрит на своего зама, а тот и спрашивает:

— Аким, ну чего ты застыл-то? — он, кажется, смеётся под респиратором: «А, ты говоришь, что сплетни — это неинтересно, а они вон какие забавные бывают!».

— Ничего, — наконец отвечает прапорщик, приходя в себя, и заводит квадроцикл.

— Ну что? Куда? — интересуется у него заместитель и тоже заводит свой. — Может, в чайную?

— Забыл совсем, — говорит Аким, — мне в полк надо. Обещал Маленкову рапорт сегодня написать.

Перед этим заехал домой, забрал ящик со снастями, воду и двустволку.

В канцелярии сел писать рапорт. Это хорошо, что Сашка рассказал ему, о чём казачки в лабазе балакают. Он этим напомнил ему про обещание. А в рапорте Саблин особенно поминал то, что среди освобождённых из плена людей был мальчик Михаил Карпов, которого он взял с собой, так как тому податься было больше некуда. Честно говоря, очень не хотел прапорщик, чтобы по станице ходили те слухи, о которых рассказал ему его заместитель. Ну, и про взаимодействие с армейцами написал, упомянув добрым словом лейтенанта Фарафонова.