Сразу в полк утром он не пошёл, повёл Мишку в школу. Там вместе с ним получил планшет-учебник, старенькую многоразовую тетрадь для письма и специальный карандаш для этой тетради. Потом напутствовал мальчишку, напомнив ему, что нужно учиться, а иначе — никак. Но и после в полк не поехал, а решил вернуться домой. Ну а что, начальства-то нет. Что там в курилке высиживать? Пошёл смотреть поле, ведь как приехал, так ни разу на него не заглядывал. Посмотрел. Ну, что сказать… Олегу сегодня слушать выговоры от него. Кукуруза ещё туда-сюда, горох сносный, а вот тыква… Нет, так дело не пойдёт. Насосы новые, мощные, фильтры отличные, а вот капилляры не чищены — это лень чистейшей воды. Забиты капилляры — и всё, мощь насосов идёт впустую, электричество впустую, до границ поля воды доходит столько же, сколько и при старых насосах. Вода, конечно, намного чище, чем раньше, и тыква будет содержать больше сахара, больше калорий… Но всё равно, он надеялся увидеть на своём участке тыкву получше. Зря, что ли, он вкладывал огромные деньги в технику? У соседа при старых фильтрах, вон, и то не хуже. Потом ещё заглянул в сарай… Инструмент в порядке, а вот мешки полупустые. А Саблин думал, что на этот год хватит. Удобрений сын не жалел… Вообще не экономит. Домой вернулся недовольный, счастье Олега, что он был в школе. А пока жена ему варила чай, пока он болтал с дочуркой, вдруг зазвонил телефон. Настя взяла трубку и потом отдала ему.

— Не знаю кто…

А это оказался Мирон Карасёв. Аким, грешным делом, даже подумал, что тот ещё чего-нибудь будет просить кроме того, что Саблин уже заплатил ему за рейд. Но прапорщик ошибался.

— Слышь, Аким… А тебе в часть уже пришла телефонограмма?

— Какая ещё телефонограмма? — не понимает Саблин.

— Так это… благодарность, от командования Девятнадцатого военного округа, — пояснил радист.

— Ах, это? — Саблин удивлён. А впрочем, чему тут удивляться, ведь майор Иванов не зря спрашивал у него имена его товарищей и номера частей, в которых они служат. Майор, как видно, оказался человеком слова. — Нет… вернее, не знаю, я сегодня в полку не был ещё.

— Да вот, значит… Вызвали меня в сотню и зачитали, потом по части объявили. Сотник поздравил… А в телефонограмме… ну, за содействие, за укрепление связей родов войск, за грамотность боевую, ну и всё такое… И ещё это, поощрить, сказано, денежным вознаграждением за взятие большого количества трофеев. Вот… Одиннадцать рублей перевели в часть.

«Ишь ты! Ещё и денежное вознаграждение!».

— Мне деньги пока не выдали, — продолжает Карасёв, — но сотник сказал, что получу при выплате следующего содержания.

— Значит, Мирон, неплохой рейд у нас получился, — говорит ему Саблин, — и заработали малость, да ещё и благодарность.

— Да уж, неплохо, чего Бога гневить, неплохо… — соглашается радист.

Поговорили ещё немного, и Аким сел пить чай.

А жена же всё слышала, и ей интересно, но Настасья знает, что супруг ничего ей про военные дела и про рейды рассказывать не будет, и поэтому женщина начинает издалека, когда прапорщик возвращается за стол.

— Чего ты такой?

— Какой — такой? — не понимает Аким.

— Ну, приехал злой, а сейчас вон задумчивый… Что там произошло?

— Да это так… В полк надо ехать, — отвечает Саблин. И тут же спрашивает: — Брюки чистые у меня есть?

— Есть, а что? Дать тебе?

— Да, дай… В полк мне надо.

— Хоть чай попей, — говорит ему супруга.

— Да, попью, — соглашается Аким и закуривает.

* * *

В полк он явился при полном параде: в кителе, в фуражке, в новых ботинках. Знал, что начальство уже вернулось. Потому что едва он начал одеваться, так ему позвонил дежурный по полку урядник Иван Бубенцов, сосед по земельному участку, и сказал, что прапорщика искал начальник особого отдела полка Маленков, просил узнать, нет ли прапорщика в курилке или столовой. И, судя по всему, его хочет видеть и сам полковник. Бубенцов и Каштенкова просил прийти в кителе.

В общем, командиры первого взвода шестой сотни в этот день выглядели на общем фоне явными молодцами. И да, всё командование вернулось из командировки и сразу принялось за дело. Народу в штабе прибавилось. Командиры сотен и взводов и их заместители теперь занимали приёмные, коридоры, столики в столовой; многие, как и Саблин, были в кителях.

— Прапорщик Саблин! — выкрикивает, чтобы перекричать людской гомон, вестовой, заглядывая в столовую. — Прапорщик Саблин здесь?

— Здесь, — Саблин жуёт, и за него откликается Каштенков.

— К полковнику! — горланит на всю столовую молодой казак и выскакивает из помещения.

— Есть, — откликается на сей раз сам Аким. Они с Саней тут же прекращают обед и встают. Обед-не обед, а раз полковник звал, нужно бежать.

— Чего он тебя? — сразу интересуется Саня.

— Да откуда мне знать? — врёт Аким, надевая фуражку. Если сказать — так Саня начнёт расспрашивать, а ему не очень хочется всё заранее объяснять: вдруг не для того его зовут. Они быстро поднимаются по лестнице.

— А раз не знал, что же ты мне сказал китель надеть? — не отстаёт от него Каштенков.

— Потому как Бубенцов мне сказал, что начальство на работу вернулось, — поясняет прапорщик. — Думал, китель лишним не будет. Видишь — угадал.

В приёмной у полковника всегда народа полно, и сейчас — ни одного свободного стула. Но едва они вошли, как адъютант командира полка вскочил, открыл дверь в кабинет и докладывает:

— Макар Семёнович, Саблин, — и тут же поворачивается к Акиму. — Товарищ прапорщик, заходите.

Кроме Волошина, у него в кабинете ещё и Маленков и зам по тылу Медведев. Саблин заходит, он в фуражке, сразу отдаёт честь:

— Здравия желаю!

А полковник, не вставая из своего кресла, протягивает ему руку для рукопожатия и говорит своим замам:

— Приятно посмотреть на человека: одет по форме, подтянут, образцовый офицер, да и только, — и когда Аким пожимает ему руку, предлагает ему, указывая на кресло: — Садись, прапорщик.

Подталкивает пепельницу: кури, если хочешь.

А Маленков и начинает тогда:

— Далековато ему до образцового офицера, — и прежде чем полковник успел удивиться, добавляет: — Обещал по приезду рапорт о своей поездке подать, три дня уже как приехал, в штабе два раза был, а рапорта я так и не видал.

— Да подожди ты со своими бумажками, Максим, — говорит ему Волошин. — Аким, ну, рассказывай, как съездил?

— Да там рассказывать особо и нечего, товарищ полковник, — отвечает Саблин.

— Да как же нечего? — удивляется Волошин. Он берёт со стола бумагу и стучит по ней ладонью. — Вот же… «…лично участвовал в разработке и организации операции… Осуществляя руководство важным участком… Непосредственно в бою проявил себя как грамотный командир, имеющий авторитет у своих бойцов…», — и тут полковник снова стучит ладонью по листу и поясняет: — Это всё про тебя пишут. «…бойцы отделения прапорщика Саблина показали высокую выучку, дисциплину и стойкость в бою с превосходящими силами противника… — он замолкает, ищет что-то в бумаге и, когда находит, то продолжает: — Благодаря выверенным действиям отделения прапорщика Саблина, без угрозы жизни были освобождены девять человек из местного населения, незаконно удерживаемых бандитами-людоловами, а также в результате операции у бандформирования были изъяты значительные материальные средства, трофеи…». Вот, ещё и трофеев взял… — тут Волошин делает паузу. — Только что-то он не перечислил, что взяли-то. А было бы интересно… Вот, Аким… А ты говоришь, нечего тебе рассказывать.

Аким вздохнул… И уже собирался начать рассказ, а тут полковник отдаёт бумагу Маленкову, тот надевает очки и тоже начинает её читать:

— «Командование Девятнадцатого военного округа приняло решение поощрить бойцов отделения прапорщика Саблина и его самого денежными вознаграждениями, а также прапорщика Саблина представить к награде „Офицерский знак почёта“ третьей степени…», — тут есаул смотрит на Акима поверх очков и спрашивает у него: — Саблин, а вы знаете, сколько таких знаков у нас в полку всего?

Аким наверняка не знает. Этот знак носится только на кителе; кажется, пару раз он видал такие знаки у высших офицеров полка. Но сейчас ему не до воспоминаний; признаться, Аким здорово удивлён этаким известием. Ну никак он не думал, что за то пустячное дело его представят к офицерской награде.

«Да ну… Ерунда какая-то! Может, ошибка?».

А Маленков меж тем и говорит ему:

— У нас на весь полк почётных знаков всего четыре, это бронзовых, третьей степени; а серебряный знак, который второй степени, всего один, — тут он кивает на Волошина, — у товарища полковника, — он снова заглядывает в бумагу. — Подписана телефонограмма командующим Девятнадцатого военного округа генерал-майором Башмаковым.

И тогда Медведев с усмешкой интересуется:

— Аким, а ты случайно не родственник этого Башмакова?

— Да откуда? — отмахивается Саблин. — Не знаю я, за что там этот знак мне дают. Я даже не выстрелил ни разу.

— Так ты, Аким, — командир, ты не стрелять, ты стрельбу организовывать должен, — напоминает ему Волошин. — Ты хоть расскажи, что за задача перед тобой стояла?

— Да наказать… — деваться ему было некуда. Пришлось рассказать отцам-атаманам, как всё происходило. Ну, только коротко. — Убрать одного бандита озверевшего, больно свирепствовал он на Камне. Ну а армейцам он тоже поперёк горла был, вот мы с ними и объединились, заманили его в засаду, вот и всё; мы-то там мало что сделали, то всё армейцы.

Отцы-командиры, все как один, смотрят на него осуждающе, ну, или с непониманием: всё, что ли? И хорошо, что в этот момент в кабинет заглядывает адъютант и докладывает:

— Макар Семёнович, два казака из отделения Саблина прибыли.

— Давай, давай их сюда! — распоряжается Волошин.

«Из отделения Саблина! Из какого ещё отделения Саблина?». Аким оборачивается.

И это были, конечно, Кульков и Калмыков. К Акиму комполка не встал, даже из кресла не поднялся, а вот к рядовым казакам из-за стола вышел, руку тянет им:

— Здравы будьте, господа казаки.

— Здравия желаем, товарищ полковник, — отвечают не в склад Кульков и Калмыков, еле языками ворочают. Аким оборачивается на них. С одного вскользь брошенного взгляда не разглядел своих товарищей, а тут всё сразу ясно стало… О-о… Так и есть, морды мятые, опухшие. Ну а как иначе, два дня уже… отдыхают…

«Тьфу ты, заразы!».

И не только Аким угадывает их состояние.

— А вы, казачки, я погляжу, празднуете, значит, возвращение из рейда? — говорит полковник, пожимая пьяницам руки и заодно принюхиваясь к ним.

— Так две недели в лодке, товарищ полковник, — оправдывается Кульков. — Надо хоть чуть отдохновения.

— Отдохновения? — переспрашивает Волошин, а сам руку Николая из своей не выпускает. — А-а…А вот прапорщику вашему отдохновение не нужно, вон он каков… Выбрит, начищен, хоть сейчас на смотр.

— Так то Саблин, товарищ полковник, — говорит уже Денис, — он же двужильный, это всему полку известно. Ему хоть две недели в рейде, хоть четыре, он всегда одного вида будет.

— Двужильный он, значит? — тут Волошин смотрит на Саблина и говорит тому: — Слышь, Аким, ну ладно, свободен, иди давай, — Аким, конечно, встаёт, думая забрать двух своих товарищей с собой, но у полковника свои планы на них. — А вы, казаки, садитесь, садитесь, мы с вами побалакаем трохи.

Саблин уже открыл дверь кабинета, а Маленков его и окликает:

— Прапорщик Саблин!

— Я! — Аким останавливается в дверях.

— А вы рапорт-то мне о рейде напишите, напишите.

— Есть.

— Завтра жду, — ограничивает его во времени есаул.