Лялечкин волновался.
Две недели после возвращения с практики.
Наброски. И пара холстов, которые принес Елизар, а у Лялечкина не хватило сил и гордости, чтобы отказаться. Потом, правда, появился Погожин с извинениями и еще парой холстов, но это не имело значения. Потому что… потому что Лялечкин впервые ощутил то, о чем говорили на лекциях по эмоциональному психомоделированию: сжигающую изнутри жажду творения.
Силу, которая требовала выхода, грозя стереть его.
Она желала выплеснуться такой, дикой, несформированной, а Лялечкин пытался ее направлять. А потом она уже направляла его. И все это тянулось, тянулось… А потом вдруг закончилось.
И то, что получилось, Лялечкину, конечно, нравилось, но вместе с тем он отдавал себе отчет, что вряд ли комиссия тоже оценит. Уж больно…
Елизар, которому он показал картину, только и сумел выдать:
– Извини, парень, я не думал, что тебя настолько оно… Но если решишь продать, скажи. Выкуплю.
Лялечкин кивнул и еще подумал, что продавать не хотелось бы, но, кажется, деньги ему будут нужны… Из академии его точно выставят, значит, и стипендии он лишится.
И тогда что?
Он не знал.
И теперь, глядя на однокурсников, восторженных, преисполненных дивным светом творения, он чувствовал себя более иным, чем когда бы то ни было.
– Лялечкин! – Елена Петровна помахала рукой, привлекая внимание.
– А вы… тут?
Значит, дали добро на перемещение. Хотя кто бы стал перечить нашедшему невесту некроманту?
– Тут. Решили тебя поддержать. Елизар позже подойдет, хочет твое творение кое-кому представить. Очень он впечатлился. Какой-то ты бледный…
– Просто силы ушли. – Лялечкин вдруг успокоился.
В конце концов… Выгонят? Так ничего, другие и без академий живут. Займется обычной халтурой… рекламные плакаты рисовать или портреты на площади.
А то и вовсе в мастеровые подастся. Работать он умеет.
И готовить. Особенно пельмени.
– Скушай конфетку, – Елена Петровна вытащила из сумочки батончик, – а то сил моих никаких нет на тебя такого смотреть. Тоже мне, умучили студента…
Отказываться Лялечкин не стал. Голод – нормальная составляющая отката.
– Спасибо…
На них косились и обходили стороной, но так даже лучше. Никто не насмехается… И в целом близко не подходят.
– А картина где?
– Еще вчера доставил. Там выставка будет. Сейчас откроют… Позовут. Я должен буду защищать… Не уверен, правда, что получится.
– Глупости. Вот врач из тебя вышел бы так себе, а художник… Елизар предложил кое-какую работу. И буду рада, если согласишься. Анатомические рисунки твои выше всяких похвал.
Слышать подобное было приятно. Да и… вот и работа. А некроманты платят хорошо.
Значит, жизнь налаживается…
– Вы со мной? – робко поинтересовался Лялечкин.
– А можно?
– Можно. Это отчетная выставка. И приходят часто с родственниками, с друзьями… А я вот… – Он развел руками.
– Тогда, конечно, с тобой. – Елена закрыла сумочку. – Веди…
Отчетную выставку устроили в Малом зале, что понятно. Вот будут они выпускниками, тогда и двери Большого откроют, а пока и этого хватит…
– Красиво. – Елена Петровна крутила головой. – Все такое белое… восторг просто.
– Это чтобы не мешать восприятию… творений.
Место картине отвели в самом дальнем углу. Наверняка чтобы не шокировать посетителей… Ну и ладно. Обида тоже отступила.
– И что теперь? – тихо поинтересовалась Елена, разглядывая полотно.
– Ждать… Комиссия будет идти, смотреть и комментировать… Даст заключение. – Лялечкин вытянулся, разглядывая полотна, что стояли перед ним.
Виды Элизума.
Роскошные. Яркие. Буйство красок и великолепие древней архитектуры, сохранившейся лишь там.
– В общем, ругать станут.
– А по-моему, великолепно. – Елена Петровна протянула еще один батончик. – Ты вообще ел в последние дни?
Лялечкин не помнил. Просто жаль было тратить время на такую ерунду. Хотя на курсе «Стабилизации творческих порывов» говорили о важности еды и сна. А он опять забыл.
Комиссия в лице пятерых уважаемых творцов медленно передвигалась от полотна к полотну. И чем ближе она подходила, тем отчетливей становилось понимание, что для Лялечкина эта выставка – последняя.
И руки дрожать стали.
– Лялечкин, успокойся! – тихо велела Елена Петровна. – Ты высшей нежити не испугался, а тут старички какие-то…
Ну да. Но лучше бы высшая нежить.
Впрочем, ответить он не успел. Комиссия добралась до его полотна, и уважаемый председатель творческого союза нервно шарахнулся в сторону. И не менее уважаемый декан факультета схватился за сердце.
– Это… что такое? – сипло произнес профессор де Валло, дрожащим пальцем указав на полотно. – Что это?!
– Это? – Лялечкин обнаружил, что все заготовленные фразы испарились. – Это… бой некроманта с нежитью.
Картина вышла именно такой, как должно. Лялечкин очень старался. И у него вполне получилось запечатлеть смесь эмоций, которые он испытал: восторг и глубочайший первобытный ужас. Над розовыми кустами и человеком возвышалась тварь одновременно и отвратительная, и притягивающая взгляд. Панцирь ее маслянисто лоснился. Шипастые конечности тянулись то ли к некроманту, который казался совершенно беззащитным, то ли к зрителям, чтобы заключить их в смертельные объятия. На жвалах поблескивали капли яда. И казалось, что еще мгновение, и тварь, прорвав полотно, вывалится наружу.
Члены комиссии переглянулись. Кто-то робко покосился на картину и снова вздрогнул. Кто-то…
– Отвратительно, – с огромным облегчением заключил декан факультета. – И тема, и исполнение. Где вы такую нежить видели? Вы только посмотрите… И розы… эта благостная пастораль, которая, по-вашему, должна… что? Подчеркнуть ужас?! Избитый скучный прием.
– Но…
– При технической правильности композиции сложно говорить о такой вещи, как достоверность! Ни малейшей достоверности. Такой нежити просто-напросто не бывает!
И комиссия закивала.
– А я говорил, что эти стипендии до добра не доведут… Вот скажите, молодой человек, какова первейшая задача творца?
– Н-нести свет творения в мир и спасать его красотой, – чуть заикаясь, произнес Лялечкин.
– Именно! Красотой! А ваша картина вызывает ужас и отвращение. Что это за жуть?
– Вдова, – подала голос Елена Петровна. – Черная. В истинном своем обличье. Кстати, вы не правы, она очень достоверно получилась…
– Согласен. – Елизар подхватил невесту под руку. – Я бы сказал – точно!
– Смотри, – рядом с Елизаром появился мужчина в черном одеянии, – а он и вправду хорош… Ты погляди, на хелицерах три шипика! Три взрослых линьки пережила! Старая, зараза, давно таких не встречал. Если б не видел броню, решил бы, что врет парень…
– А членики… Посмотри, даже щетинки на них есть.
Комиссию оттеснили появившиеся словно из ниоткуда некроманты.
– И общая атмосфера такая душевная… Сад, розы… и вдова! Такой контраст! Прям впечатляет… Слушай, парень, а ты картину продать не хочешь? Давно ищу что-то такое для факультета… Чтоб напрочь иллюзии о личной силе отбивало. А то студент пошел, знать ничего не знает, а туда же, в герои… нечисть повергать.
– Простите, у нас экзамен! – тонким голосом возмутился де Валло. – И молодой человек… – Он столкнулся взглядом с Елизаром и сглотнул. – Сдал его… успешно. Мы рады… видеть… как талант открывает… – Он откашлялся и произнес куда более уверенно: – Бесконечно рады, когда кто-то из студентов находит свой собственный путь, открывая новые перспективы многомерности творческого процесса…
Лялечкин выдохнул.
И опять подумал, что с нежитью все же как-то проще, что ли…