– Да нет, я пока у Катюхи заночую. Она мне ключи оставила на всякий случай. И не против… – Ольга, словно оправдываясь, вытащила из сумки связку. – Не подумай, что я тебе не доверяю и поэтому не остаюсь… Просто не хочу мешать. Тебя вот пустила, а теперь, получается, выселяю куда-то. Или кому-то надо в гостиную на диван, если мне домой нельзя…

– Все хорошо, – перебил ее Раймонд.

– Да?

– Конечно. Дай мне пару дней, и, думаю, мы решим все проблемы.

Прозвучало, конечно, до крайности пафосно, но Ольга выдохнула, как показалось, с облегчением.

– Пару дней, думаю, продержусь. Завтра… я заеду, да? Все равно надо в салон и со штрафами разгребаться… Господи, это такая головная боль! Главное – понять, что нам понавыписывали…

– Разберемся и со штрафами, – пообещал Раймонд. – В крайнем случае заплатим. Может, тебя проводить?

– Не стоит, я же на машине. А так ты поедешь, потом тебя назад… меня. До утра ходить будем. А мне… мне обдумать все нужно, понимаешь?

Как ни странно, он понимал.

И кивнул. Но все-таки проводил до машины, повесив маячок и на нее, и на Ольгу. А потом, вернувшись в квартиру, вытянулся на диване и поглядел на сундуки. Спрашивать у Ланса, каким образом тот вычислил место и как сумел доставить, не потревожив не только смешную дверь, но и выставленную Раймондом защиту, было бесполезно.

Сундуки стояли. Как и бабушкина шкатулка, намекая, что проблемы можно решать разными способами. Надо будет убрать куда подальше, а то мало ли…

Крышку сундука Раймонд откинул, вытащил серебристую, будто инеем подернутую шкуру. Следом еще одну, цвета меда, с небольшими рыжими искорками. Красиво. И Ольга оценит. Ему хотелось думать, что оценит. И предубеждений, что, мол, нежить… шкуры нежити почти не используют, во всяком случае той, которая крупная.

Ладно. Со шкурами Раймонд после разберется.

«Дорогая бабушка, – вывел он и задумался. – Спешу сказать, что знакомство с матушкой моей будущей жены прошло замечательно. Она была мила и любезна настолько, насколько это возможно в сложившейся ситуации. Однако возникла небольшая сложность, решение которой мне видится в следующем…»

Перо скользило по пергаменту, выводя строку за строкой.

«…И потому буду несказанно благодарен за помощь и посредничество в данном вопросе. Я сам напишу письмо, однако опасаюсь, что оно может быть не воспринято с должной серьезностью…»

Звонок в дверь отвлек, сбив с мысли. Вот же…

Раймонд, скользнув взглядом по письму, свернул его. Темный вестник махнул пергаментными крылышками и растворился в пространстве.

А в дверь продолжали звонить. Настойчиво так, даже нагло.

Время позднее, и кому там…

– Доброй ночи, – сказал Раймонд, дверь отворив.

– Т-ты т-тут… – На пороге стоял Валентин. – Она тебя сюда привела? В наш дом?! – Валентин был нетрезв.

Крепко нетрезв. Это плохо. Пьяные весьма неадекватно реагировали на силу. И сейчас Валентин, покачнувшись, ткнул Раймонда пальцем в грудь. Попытался.

Раймонд отступил и руку откинул.

– Ольга! – возопил Валентин. – Выходи! Посмотри мне в глаза! Проклятая изменщица…

– Не ори. Ольги здесь нет.

– А кто есть? – Взгляд был мутным и злым.

Плохое сочетание.

– Я есть. Уходи…

И поневоле вспоминается шкатулка. Что, если пригласить человека в дом? Предложить выпить… Мир технологический, здесь магические яды не обнаружат. Спишут на слабое сердце, или болезнь скрытую, или еще на что-то одним им понятное и объяснимое.

Но Ольга не спишет. Спросит.

И врать ей?

А правда… такую правду она не готова будет принять.

– Ты… ты кто такой будешь? – Валентин попытался ухватить за одежду.

И верно, кого другого он мог бы напугать, поскольку был мужчиной весьма крупным. Но Раймонд просто перехватил руку, а затем и вторую, удержав их с легкостью. И ответил:

– Раймонд Тринадцатый.

– Сволочь! Убирайся… – Валентин вяло дернулся. – Она не твоя!

– И не твоя. Она своя собственная. И ты от нее ушел.

– Ты не понимаешь…

– Не понимаю. Ты нашел женщину. Полюбил ее. И бросил. Действительно не понимаю.

– Потому что ограниченный! Такое же унылое быдло, как все вокруг… ик…

Так, надо уводить этого гостя подальше.

Одно дело за котиком убирать, и совсем другое – за Валентином.

– …Я хотел к-как лучше… я способный! Талантливый! У меня данные! Но что она могла дать? Эту вот квартирку? Салон свой, который вяло трепыхался… малый бизнес. Грядет век корпораций!

– Мне вот не рассказывай…

– И в нем поднимется лишь тот, у кого связи… Я бы достиг высот!

– Достигай, – разрешил Раймонд, вытолкав Валентина из квартиры. – Но где-нибудь в другом месте.

– Т-ты пожалеешь… Вы все пожалеете! – Он все же отступил. – Отпусти… П-передай Ольге, что я давал ей шанс!

Вот же…

Дверь Раймонд закрыл. Подумал и повесил над порогом отворот. А то ходят тут всякие, с мыслей сбивают.

«Дорогой мой внук. – Ответное письмо лежало на подушке. – Несказанно рада понять, что усилия, положенные на твое воспитание и обучение, не прошли даром. Ты вполне самостоятельно дошел до мысли, которая посетила и меня. А потому спешу обрадовать, что с указанным лицом я связалась… – Все-таки бабушка так и не простила той шутки и упорно именовала дэр Харрага «указанным лицом». – …И весьма доступно изложила ему свое видение ситуации. Он пока не готов дать ответ, но просит о личной встрече и потому готов прибыть уже завтра…»

Хорошо.

Очень даже хорошо.

Мария Конева проснулась от взгляда. Причем сперва она ощутила его во сне – дурацком таком, с клубящейся тьмой, из которой выглядывали маски в виде свиных морд. И она еще во сне подумала, что они чуток переборщили, наверное, с впечатлениями, если так штырит.

А потом тьма блеснула прозеленью глаз, и Мария проснулась.

Вообще для друзей она была Мэри, здраво рассудив, что, если уж предки обломали с приличным именем, надо брать дело в свои руки. И взяла к неудовольствию бабушки. Мама же просто рукой махнула, мол, перебесится.

Ничего она не понимала в жизни. И в личных брендах тоже.

А Мэри Кон когда-нибудь таким станет. Непременно.

– Не спится? – осведомилась тьма бархатистым голосом. – Соу-весть мучит?

– Чего? – Мэри моргнула, решив, что она все еще спит, и потому ничуть не испугалась. – Какая совесть?

– Знау-чит, не мучит, – сделала вывод зеленоглазая тьма и материализовалась на кровати в виде черного кота.

Нет, котиков Мэри любила – пушистых, вислоухих. И таких, чтобы миленькие.

А этот был здоровым, тощим и с виду совершенно негламурным. Одно ухо свисало, второе стояло торчком, как и длинный, сломанный влево хвост.

Бред.

Откуда дома кот?

Мэри сколько просила у мамы завести. Котика, а лучше собаку, но не чиа, которые из тренда давно уже вышли, а шпица. Мэри будет стричь его под медведика и потешные ролики снимать. Или наряды еще мерить можно. Такие ролики народу заходят.

– А зря-у, бау-рышня, – проговорил кот, усаживаясь на задницу. – В тау-кие юные годы и не мучит… это соу-всем плохо.

– Да какая совесть! – Мэри села и подумала, что надо бы на помощь позвать.

Но дома только бабка, а маман снова в командировку умотала. И бабку звать… точно решит, что Мэри чего-то накурилась, потому как коты разговаривать не должны.

– Обыкноу-венная. Что вы сегоу-дня натвоу-рили? – поинтересовался кот, голову склонив. – В сау-лоне шуб?

– А как ты…

Сердце екнуло. Дело было стремным, но ведь платили… да и контент такой, вон как ролик взлетел. Оно, конечно, проблем огрести можно, но мамаша отмажет. Тем паче возраст у Мэри не тот, чтоб под уголовку попасть. Остальное же ерунда.

И вообще… они за правое дело.

Мысли мелькнули в голове все и сразу, и Мэри четко ответила:

– Это была экологическая акция.

– Ау-кция…

– Мы против убийства животных, – воскликнула Мэри и спохватилась, а ну как бабка услышит. И добавила тише: – Мы против использования меха. Шубы – это зло. Мы донесли до всех, насколько это отвратительно. И те, кто носит настоящий мех, искупаются в крови.

Получилось не очень, потому что пафосные речи, произнесенные шепотом, звучат как-то не так.

Кот же важно кивнул, а потом похлопал в лапы.

– Принципы… Увау-жаю чужие принципы, – сказал он. – Но я за-у последоу-вательность, а поу-тому доу-ведем дело до конца…

Он спрыгнул с кровати, а потом Мэри вдруг увидела себя.

Нет, сперва-то не поняла, что это именно она, но пижаму узнала. Дурацкую такую, с милым кроликом, мамашей купленную. И Мэри так-то ее бы не надела, но вот… надела.

А прическа отстой, волосы дыбом. На щеке след от подушки. И брови она выщипала несимметрично. Жесть какая. А в зеркале казалось, вроде и норм.

– Ты чего? – спросила Мэри, когда она-кот наклонилась и вытянула ящик.

В ящике под кроватью хранилось всякое барахло вроде старых игрушек и ее рисунков из художки, когда еще Мэри туда ходила… дура была.

Ну, и запас краски, которую им дали. В шариках.

Она себе сразу отсыпала. Ну чисто так, и, если тема зайдет, чтоб было чем повторить.

– Эй, ты чего? – Она не сразу сообразила, что треклятый кот именно эти шарики и забрал, а потом вдруг оказался у двери.

– Принципы – они такие, – сказала Мэри-кот, подкинув в руке шарик, а потом во все горло заорала: – Даешь свободу угнетенным котам!

Чего?

И за дверь выскочила, дверью хлопнув. Ну точняк бабка проснется.

Мэри скатилась с кровати и бросилась за собой, еще надеясь, что это сон. Под ногой что-то хлюпнуло, и она поняла, что наступила на шарик. А тот лопнул, забрызгав краской и ногу, и ковер.

Мамаша убьет – Мэри полгода ее на этот ковер, который с натуральным шелком, уговаривала, а теперь… скотина черная!

Мэри подняла раздавленный шарик, с которого стекала краска, выскочила из комнаты и огляделась. Увидев свет в маминой комнате, бросилась туда. Почти успела.

Спальня. В белых тонах.

И паркет свежий. И ковер тоже белый… и покрывало, на котором радостно подпрыгивала она, подкидывая к потолку шарики, жонглируя ими с завидной ловкостью. Надо было выкинуть, на хрена Мэри их вообще домой потащила…

– Ты чего творишь? – Получилось визгливо.

– Проу-тест выражаю! Сотни лет люди угнетали котикоу-в! Хватали на руки! Тискали! И фотограу-фировали в неприличных позах! Закрывау-ли двери! Отбира-ули законную добычу! Наши голоса свободы затыкау-ли! Котики желают свободы! – И с воплем запулил шарик в стену.

В ту, с авторской фреской, очередь на которую мамаша ждала полгода.

– Машенька… – раздался дребезжащий голос. – Машенька, что-то случилось?

– Случилось, – заорал кот совершенно Машкиным голосом. – Я протестую!

А потом подпрыгнул и швырнул шарик уже Машке. Поймать-то она успела, но вдруг неловко плюхнулась на кровать, раздавив треклятый шар и пропахав собой и им покрывало. Тварь же соскочила на пол, чтобы кинуться к гардеробной. Машка похолодела.

– Стой!

Дверь распахнулась, и она нырнула в темноту.

– Шубы шьют из меха несчастных животных! – Кот орал во все горло, но не кошачьим голосом, а очень даже знакомым. – И это недопустимо! Я требую…

– Машенька…

С хрустом разорвался чехол, высвобождая мамин палантин из соболей. Шубка из голубой норки, которую Мэри очень рассчитывала поносить, уже валялась на полу…

– Нет, – прошептала Машка, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Нет, нет, нет…

– Да! – Та, другая, оскалилась белыми яркими зубами. – Да здравствует экология! – И, стиснув оставшиеся шарики, лопнула их, а потом расправила ладони и сомкнула их на палантине, растирая краску по меху…

– Маша! – Щелкнул выключатель. – Маша… боже… что ты натворила?!

– Это не я! Это он… это…

– Кто? – Губы бабушки сжались в тонкую нить, брови сомкнулись над переносицей. – Господи, да ты совсем с ума сошла. А я говорила, что так будет. Разбаловали… А ты и рада, вконец совесть потеряла…

– Это он!

– Кто?

– Кот, – сказала Машка и ущипнула себя. И… лопнувший шарик вывалился под ноги к остаткам других. – Это все… – Она запнулась.

Черный говорящий кот.

Да это и в мыслях бредово звучит.

– Принципы, – прозвучало над ухом, – это-у очень и очень вау-жно…

Встретились на рассвете. Машка сумела-таки сбежать из дому, хотя бабка клялась, что теперь не выпустит ее до самого совершеннолетия, а то и после. Но у Машки свои способы. И она давно научилась уходить через окно, благо этаж второй и лестница рядом.

Телефон бабка отжала. Но тот, который обычный, а про второй она знать не знала. Вот и вышло связаться.

– Ну? – Серега был бледен, и глаз его дергался. Правый. А у Стасика – левый. – И как это понимать?

– Тоже видел? – Стасик держался за переносицу, и под правым – не дергающимся – глазом расплывался синяк.

Пока он только-только набирал цвет, но уже было ясно, что фингал получится совершенно роскошнейший.

– Видел?! – Серега подскочил. – Да я не просто видел… я всею шкурой…

– Кот, – уточнила Машка, потому как теперь сама сомневалась, что кот был.

Нет, следы в комнате остались. Красные. Краской оставленные следы босых Машкиных ног. И на стенах. На одной и вовсе отпечаток ладони. И что-то подсказывало, что там даже папиллярные линии сойдутся, если кто сличать вздумает.

– Черный говорящий кот. – Стасик сполз по стене.

– Чего с тобой сделал? – Машка села рядом. – У меня мною обернулся и мамкины шубы краской закидал. А там наш ролик… И она по нему меня еще днем узнала. Кто-то матери ссылку кинул. Так по телефону орала! Что дурная, что подставляю ее. Мы посрались. И выходит… выходит, я обиделась и ей отомстила. А это же не я!

Теперь ее точно сошлют.

В деревню. К прабабушке. Хорошо, если только на лето, а не до конца Машкиной жизни.

– Чего… Со мной… – Серега нервно хихикнул. – А ничего. Я вышел в зал, спел «Боже, царя храни». Сказал, что государь велел иноземцам не верить, что все беды от них, а они сами – твари и сволочи, и еще содомиты проклятые… – убитым голосом произнес Серега. – А потом обоссал папин ноут. И все это во время онлайн конференции с зарубежными партнерами… Думал, он меня на месте прибьет. И ноут с концами… неделю назад куплен. А ты?

Стасик пощупал лицо.

– Я машину дедову угнал… типа пьяный… Выжрал его коллекционный коньяк. А он какой-то такой… едва не дороже машины.

– И дед тебя…

Маша знала Стасикова деда. Издали. Впечатление он, конечно, производил, но вот чтобы избить…

– Не… Это я, когда поймать пытался, споткнулся и об дверцу… машина даже со стоянки не выехала. А потом еще три помяла и сама в хлам, а на видео я за рулем. Я им говорил, что это не я… что…

Умом Стасик никогда не отличался, и только ему могла прийти в голову дурная идея сказать правду.

– Что это черный говорящий кот, – мрачно продолжила Машка, – который притворялся тобой.

– Н-ну да…

– И чего?

– И ничего. Повезут завтра к психиатру. И на наркоту проверять. Я так-то… в общем, я больше… извините, не в деле. И вообще попрощаться. Потому что он сказал, что если чего, то он за мной типа бдит. И вздумаю опять чего, тебя слушая, так совсем кабздец настанет.

Стас поднялся.

– Эй, – с улицы донесся голос Людки, – вы тут?

– Тут. – Машка сжала телефон дрожащими руками, на которых еще оставались бурые следы: купленная краска оказалась на диво стойкой. И на лице пятна, будто она лишайная. И на волосах. В зеркало Машка старалась не смотреть, и что-то подсказывало, что не смотреть ей еще долго. – Людка, и ты пострадала?

Выглядела Людка растрепанной, но вполне целой. И она с легкостью перемахнула через подоконник.

– Да уж, красавцы. А я говорила, что не надо связываться.

– Вот не нуди, а? – Стас опять потрогал припухлость. – А к тебе, значит… не приходил?

– Кто?

– Если приходил, то знаешь…

– Черный говорящий кот. – Людка прижалась к стене. – Приходил. Читал…

– Что?!

– Сперва Уголовный кодекс. Потом выдержки из жизней святых мучеников, где эти мученики… в общем, мучениками и становились. Про ад рассказывал. Предлагал экскурсию провести по льготному тарифу.

– И все?! – В Машкиной душе вскипело возмущение.

Ей, значит, теперь с мамашей, когда она из командировки вернется, объясняться, а Людке… тихоня гребаная.

Нет, так-то она говорила, что дело стремное. И идти не хотела.

Но Машка ей сказала, что на всю школу ославит, и, вообще, Людкина задача слушать и делать, чего говорят.

– Так я только на стреме стояла. – Людка подавила зевок. – Просил передать, что и за вами станет приглядывать. И очень надеется, что вы за ум возьметесь. Учиться станете. И все такое.

– Да…

– Я вот на юридический решила, всяко лучше, чем в монастырь. По сравнению с житиями Уголовный кодекс очень даже неплохое чтиво. Живо. Энергично. И с перспективой будущего. Ну вы тут решайте, – Людка потянулась, – а я пошла. Кстати, ролики клевые вышли.

– К-какие?!

– Тот, где ты мамкины шубы крушишь, и вовсе в топе. Так что, Машунь, ты и вправду стала звездой. – И ушла.

Предательница.

– Я, пожалуй, тоже. – Серега поднялся. – Извини, Маш… Мне, наверное, теперь долго под замком сидеть.

– А мне вообще доказывать придется, что не псих. Дед орал, что закроет в дурке, как вернется. – Стас тяжко вздохнул. – Так что, ежели чего, не поминайте лихом. – И тоже ушел.

Предатель. Все они предатели!

А Людка еще поплатится, потому что… Потому что никто не имеет права так Машку кидать! Ничего, она всем им покажет…

От злости Машка пнула стену. И взвыла, потому что стена, в отличие от кроссовки, оказалась жесткой. И палец отшибла.

– Боу-льно? – с интересом осведомился кот.

– Ты! Я тебя… – Первым желанием Машки было броситься ловить наглую тварь, устроившуюся в оконном проеме. – Как ты… Хотя… Людка! Ты притворился ею?

– Нау-до же, не соу-всем тупая.

– Она бы так никогда говорить не стала, заучка и тихоня…

– Чем ты, умная, поу-льзуешься. Ты смоу-три, – кот поднял лапу и растопырил полупрозрачные когти, – царау-пины доу-лго заживают… А от моих такие следы остау-нутся, что вовек не избау-вишься.

И Машка убрала руки за спину.

Ну его. Вдруг он ко всему больной?

– Людке, стало быть, ничего?

– Ну как… Уголоу-вный кодекс весьма своеоу-бразное чтиво. – Кот оскалился. И улыбаться коты не умеют, а этот вон во всю пасть. – Мы погоу-ворили и поу-няли друг друга. Да и она не учау-ствовала…

– Стояла на стреме.

– Потому что ты ее застау-вила. Нехоу-рошо обижать тех, кто слау-бее… – произнес кот, поднимаясь. Он потянулся, и кривая горбатая спина его стала еще более кривою и горбатой, а глаза слабо светились в полумраке. – Потоу-му что однау-жды придет тот, кто сильнее, и запроу-сто обидит тебя.

– За что?!

– То есть тебя не за что? Не ты приняла-у предлоу-жение? Не ты втяу-нула этих двух олухов… – Хоть в чем-то Машка была с котом согласна. – Не ты застау-вила Людмилу участвоу-вать? Пригрозив, что в шкоу-ле ей житья не будет? Дай угадаю. Решила, если что-у, на нее свау-лить вину?

Решила. Мама еще когда говорила, что, затевая дело, нужно думать о том, как задницу прикрыть. Вот Машка и подумала. А Людка бы и взяла все на себя, если вдруг…

– Ты кто?

– Соу-весть твоя.

– Черная?

– Можно подумать, сау-ма ты белая и пушистая, – обиделся кот. – Вот дау-же только по верхам: поу-рча имущества, оргау-низация преступной группы…

– Какой преступной группы! Мы так, акцию… – сказала Машка и запнулась, наткнувшись на насмешливый взгляд.

– Мне не ври. Деу-ньги у одноклау-ссников брала? И у млау-дших…

– Они сами…

– За защиту и споу-койную жизнь?

Откуда он знает? Людка, больше некому!

Ничего, если мама куда и ушлет, то ненадолго. Машка потом вернется и всем покажет, что такое…

– Знаешь, я, коу-нечно, обещау-л никого не есть… – Кот икнул и зажал рот лапой. – Но я демон. Кто в здрау-вом уме верит обещау-ниям демонов?

– Сдашь?

– Сама признаешься, – кот вдруг оказался близко, – снау-чала маме, потоум классной… и прощения попроу-сишь.

– А если нет?

Она не успела и глазом моргнуть: когтистая лапа просто мелькнула, и… И стало больно, лицо будто обожгло.

– Вот так. – Кот слизал капли крови с когтей и поморщился. – Будешь хороу-шей девочкой, заживут…

Машка открыла рот и коснулась лица, посмотрела на пальцы.

Захотела заорать, но горло будто невидимая рука перехватила.

– И прекрау-щай бау-ловаться смесями. Не кроу-вь, а химия сплоу-шная. – Кот стек на пол. – Гоу-споди, ну и молоу-дежь пошла! В обмоу-рок только не падай. Грязно тут.

– К-кровь…

– Скоро останоу-вится. А вот царау-пины, говорю же, доу-лго заживают. Кстати, видео и вправду отличноу-е вышло. – И исчез.

Сволочь!