Загудел, завыл по-над дворцовою площадью рог, и, отзываясь на голос его, дружно ударили колокола. Звонкая медь расколола морозный воздух и смешалась с разноцветными бликами, что легли на первый снег. Впрочем, недолго ему оставаться нетронутым.

– Вы же сами понимаете, княгиня. – Голос Святовита отвлек от окна, тем паче все одно не разглядеть, что там. Морозы в этом году на диво свирепые, вот и затянули, забрали стекла даже не узорами, просто толстою сизой пеленой льда. – Это единственный выход.

– Мой муж жив.

– Пока еще. Мой брат силен…

Это было сказано с легким удивлением, будто до сих пор не верил Святовит, что князь Ратмара продержится еще день.

Или два. И три.

– …Но и его силы не бесконечны. Более того, взваленная им на себя ноша истощает эти силы.

– Мой сын… прислал известие.

И оно заставило Святовита торопиться. Иначе он бы дождался смерти. Еще день-другой, или седмица, или даже месяц – так ли важно, когда уверен, что трон все одно будет твоим.

И не был Святовит братом. Родней – да, дальнею, по материнской линии, но сам себя назначил ближним родичем. И сам же, пользуясь слабостью, возвысился.

– Да, я читал. И не только я. Но, во-первых, ваш сын мог ошибиться. Как узнать того, кого он не видел с юных лет? Во-вторых, даже если это не ошибка, разве примет его этот мир? Чужака, выросшего в ином? И ничего-то не знающего ни про наши законы, ни про наши обычаи… – Он еще уговаривал, но глаза нехорошо блеснули. Да и рука легла на рукоять меча превыразительно. – Подумайте, – продолжил, отступая к двери. – Если не о себе и муже, то хотя бы о дочерях.

За дверью – стража.

Ныне вон аж четверо. Сперва-то двоих приставили. Очень уж обеспокоен был Святовит. Вон и на границе неспокойно ныне. Столь неспокойно, что Дубыне с сотнею своей отбыть пришлось. И лезет теперь в голову мысль, не сговорились ли… Дубыня-то старый мужа друг, верный соратник и рука правая. Мог ли?

И верить не хочется.

И перебирается в памяти последнее собрание людей думных, на котором про границу кричали, про болота клятые да войска ляшские, что те только и ждут, чтоб войной пойти.

– Угрожаешь? – Она глянула прямо и строго, пусть сердце и сжалось, потому что страшно.

И не за мужа и себя, за себя она давно уж отбоялась, а за детей.

И за тех, взрослых. До чего же невовремя Гремислав отбыл! Несчастье это опять же.

И письмо последнее, краткое такое, но дающее надежду. Ей, но не тому, у кого свои планы. С него станется и меч в руки взять.

– Сам-то не боишься? Он ведь вернется.

– Гремислав? – Святовит к окошку подошел и выглянул. – Это вряд ли… Поспрашивал я тут людей знающих. С головою у него беда, память потерямши, а то и разум. С некромантами случается. Так что как бы самому ему в Тихую обитель не уйти. А второго, чужака, который силы не ведает, что толку бояться? Так что, княгиня, решай… вона, люд уже собрался. Выходишь аль нет?

– А если нет?

– Если нет… Скажем, что супруг твой преставился, а ты с горя за ним воспоследовала. Что до дочек твоих, то не бойся, мы не звери. Вырастим. Мужей подберем, все чин по чину. Но можно и иначе. Скажешь слово – и не будем держать. И отбудешь в обитель какую. Будешь жить себе тихо, растить детишек и радоваться. Я умею дружить…

И все-таки боится.

Что бы ни говорил – боится. Иначе не растекался бы мыслею по древу, а удавил бы. Или как там принято? А он песни поет.

– Хорошо, – княгиня склонила голову, – будь по-твоему. Только тяжек венец княжеский, удержишь ли, Святовитушка?

– Да уж постараюсь…

На площади и вправду было людно, аж в глазах рябило. Ишь ты, сколько… Шимонины все-то явились, и не только мужики, но и жены в полном убранстве, будто не слово слушать, а на казнь. Встали справа. Рядом с ними – Турухтановы, те в яркой парче да атласе, плечо к плечу, клинок к клинку. Чужаки в этом мире, но поди ж ты, обжились, прижились. Родными стали.

И теперь вот… А ведь готовы. Эти будут верны клятве до последнего. И в глазах видно, что ждут. Слова ли, знака… хоть чего. Главное, чтоб подала. Тогда и выхватят они клинки, взметнут над головою и начнут сечу.

Без сомнений.

Без…

Головневы с ними. Серпуховы. Югаревы… Много, много тех, кто остался верен клятве и князю. И оттого сердце в груди ломит, вновь оживают сомнения. А не сказать ли это самое слово? Не попросить ли помощи, заступы?

Только по другую сторону тоже собралось изрядно. Мамонтов стоит скалою в парчовой шубе, и сыновья его тут, все семеро, пусть хмурые и по лицам не понять, довольны ли батюшкиным выбором, но подчинятся. А дальше – Гирьятовы и Шершовы. Те всегда-то метались, искали, где кусок сытней и власть милей. Выбрали, выходит… И драгоценный Францишек Стшетски тут же, выделяется худобою и черным цветом кафтана, только кружевной воротник шею хомутом обнимает, по последней моде. Бриттские купцы тут же, пусть и второю когортой, но наемников с собою привели.

Как же… младшие родичи. Рожи разбойные и при оружии, хотя ж запрещено.

Нет, будь тут Дубыня с дружиною или Гремислав, не рискнули бы. А теперь…

– Горе случилось, – вышел на помост Святовит и голову опустил, – беда великая к землям нашим подобралась, а защитить их некому…

Сказать? И что тогда?

Люди здесь собрались не просто так. Готовы схлестнуться. Сталь со сталью, умение с умением. А многие даром не обделены. И что получится?

Кровь получится. Много крови.

Потечет, побежит ручейками, что по мощеному двору, что по улочкам города, питая ненависть лютую, которая развалит княжество куда скорее Святовита.

– И тяжкое бремя упало на слабые женские плечи…

– Не дури, матушка, – тихо произнес Жемайла, второй воевода, оставленный двор блюсти.

Вишь ты… хотя чего уж, он со Святовитом давно породнился, сестру вон женою взял. И теперь, верно, место ему иное обещано.

Какое? И думать нечего.

– Не доводи до греха, – шепчет Жемайла, – деток пожалей…

Не привели. Оставили залогом покорности.

Страшно, до чего же страшно. И сказать страшно. И промолчать.

– Пусть сама скажет! – донесся из толпы звонкий голос.

Кто кинул фразу? Не разобрать. Но другие зашумели, загудели, повторяя на разные лады. И всколыхнулась толпа растревоженным зверем.

– Говори же, – в спину уперся клинок, – да помни, что не ты одна за сказанное платить будешь. Все они… заплатят.

Княгиня вскинула голову.

И знала она, что вспыхнули яхонты солнечным светом, зимнее солнце приветствуя. Заиграло серебряное шитье на тканях драгоценных. И громко цокнули каблучки по каменному дереву помоста.

Плакать она не собиралась. Но…

Люди. Сколько их. Собрались, смотрят. И в глазах – надежда со страхом, а еще злость. И многое, что того и гляди закипит, выплеснется яростью, закрутит кровавую зимнюю бурю.

Что делать…

Святовит с ляхами спелся, тут думать нечего. И что пообещал? Отдать им западную окраину? Или крепостицы приграничные? И может, даже Вряжск с его портом? А бриттам – торговлю вперед своих купцов, как прежде было…

Худо? Еще как худо. Да распря кровавая, которая войною обернется, того страшнее. Земли и забрать можно, и крепости, и Вряжск, и права с торговлей. Людей вот не вернуть.

Никак.

– Я… – начала было княгиня, и солнце, вдруг вспыхнув ярко-ярко, ослепило ее на миг, и от вспышки этой, от растерянности внезапной из глаз покатились слезы.

Она пыталась их удержать, честно пыталась, но не выходило.

И загудела, загомонила толпа, правда, на мгновение всего, потому как что-то громыхнуло, а следом раздался спокойный голос:

– Ну и какая падла маменьку обидела?

Матвей смотрелся… неаутентично.

Это первое, что пришло Катерине в голову. Вот напрочь неаутентично. Тут вон терема поднимаются деревянные, хотя и невероятного изящества и красоты; стена белокаменная; помост, на котором люди в длинных одеяниях…

Ощущение, что Катерина то ли на слет реконструкторов попала, то ли на съемки.

А главное, быстро так. Вот они в подвале собрались, и хмурый парень изможденного вида что-то ворчит, а потом рукою взмахивает, разрезая пространство. И вот уже терема, люди.

А среди них – Матвей в черном кашемировом пальто, шитом, как он выразился, потомственным портным, который еще государей помнил. Причем выражался серьезно, а Катерина и поверила.

Может, тоже какой эльф. На пенсии.

Главное, пальто было роскошным. Костюм тоже. А вот обрез, обмотанный какою-то тряпицей, вносил толику легкой дисгармонии. Ну да…

– Что тут творится? – поинтересовался Матвей, озираясь. – Это чего?

– Это Святовит, – Гремислав прищурился, – решил на маменьку надавить, чтобы отречение подписала. Сам в князья метит.

– Это который? Тот, с лощеной рожей? Так… Ты за девчонками пригляди, а то толпа. Держитесь рядом.

И Матвей черным ледоколом попер через толпу. Желающих заступить ему дорогу не нашлось. Минута, и они оказались перед самым помостом.

– Княжич, – с облегчением выдохнул кто-то, – вернулся…

– Вернулись. – Гремислав взял Катерину за руку. – Присмотри, будь другом… Катерина, это князь Турухтанов, они присмотрят за вами с Настасьей и детьми. Надо было…

Чего надо было, Катерина не услышала, хотя и догадалась: надо было их там, дома оставить. А Матвей, подобравшись к самому помосту, перехватил обрез поудобней и в небеса пальнул, мигом толпу затыкая.

– Ну, – голос его вроде бы тихий разнесся над толпой, – и какая падла маменьку обидела?

На помост он заскочил одним прыжком.

– Княжич… – Человек, которому вручили Катерину, был смугл и темноволос, и в целом черты лица его выдавали восточное происхождение. – Боги смилостивились!

– Княжич… княжич… – Слово подхватили и понесли.

– Ты… – тип в длинном зеленом наряде повернулся к Матвею, – кто таков?

– Так княжич. Пресветлый типа. – Матвей глянул на него сверху вниз, с насмешечкой. – Здрасьте, маменька. Извиняйте, обниму потом, сперва дело. Так, ты, – это было уже обращено к типу, который возвышался за спиной княгини, – вали, пока я твою зубочистку в жопу не засунул.

– Настоятельно советую прислушаться. – Гремислав тоже оказался на помосте. – С другой стороны, дай только повод.

Повода тип давать не пожелал и в целом попятился.

– Люди! – возопил тот, в зеленом. – Люди, вас хотят обмануть! Они притащили этого чужака и пытаются выдать его за княжича. Согласитесь, и быть беде! Править станет не он, а богопротивный служитель тьмы и…

– За спины! – Катерина моргнуть не успела, как и она, и Настасья, и дети оказались за спиной вооруженных людей. Причем спины эти были сомкнуты весьма плотно. – Смуту затеять желает, сейчас крикуны пойдут…

– …И если бы это и вправду был княжич, нам дали бы знак…

Небеса, которым, кажется, тоже надоело смотреть на представление, вдруг полыхнули белым. И свет, которого было так много, что неспособен он оказался удержаться, скатился вниз волной и обнял, объял Матвея. И белое пламя раскинулось за спиною его крылами, а над лысой макушкой вспыхнул то ли венец, то ли сразу нимб.

Кажется, это что-то да значило, если люди на площади один за другим стали опускаться на колени.

– Княжич… княжич… – неслось, усиливаясь с каждым повтором. И радостно громко грянули колокола. – Княжич! Благословенный…

– А то. – Матвей опустил обрез. – Сказал же, княжич. А я в отличие от некоторых за базар отвечаю.

– Это… это все равно! Он чужак! Он не знает наших законов, обычаев… Как он станет править? Как…

Удар в челюсть был коротким, но эффективным.

Тип просто опрокинулся на спину и затих.

– Как-как… Чую, с немалым интересом. – Матвей встряхнул руку. – Ну что, дорогие подданные? Выборы князя объявляю закрытыми. Международных наблюдателей прошу разойтись. – И поглядел так… недобро.

– А как на батюшку-то похож! – восхитился кто-то рядом.

И Катерине подумалось, что если так, если эта дурь – наследственная, то работать интересно будет не только Матвею. И вообще…

Новый мир. Новый бред. Новая частная практика.

Чего еще нужно для счастья психиатру? Разве что собственный некромант.