Ужин. Тот, на террасе…

Чепчик, ленты и все такое. Чай горячий. Небо наливается теменью, а значит, гроза скоро. И барыня первой чувствует ее.

– Ох ты, годы мои, годы… – Она принимает шаль из рук дворовой девки и накидывает на плечи. – Хорошо ночью тряхнет, попомните мои слова.

– Ах, матушка, – сразу подрываются жених с невестою, – вам тогда в дом надобно, отдыхать.

И кружатся, кружатся девки, которых набегает со всех сторон-то. Они и помогают барыне подняться. Она уходит, сопровождаемая купцом, ведя с ним беседу разлюбезную. И Гремислав почему-то не может отвести взгляда, будто что-то тревожит его в благостной этой картине.

Хотя… Купец жив. И только посмеялся, услышав, что жена ищет.

– Вечно она выдумает! Наслушается сказок и начинает переживать. Вот говорил же, что ее бабок разгоню. Теперь точно разгоню! Нет бы про хорошее чего рассказывали, а они все страхи один другого жутчее.

Звучало правдоподобно. И Гремиславу еще подумалось, что такое тоже случается. А может, не в страхах дело, а в подозрениях почтенной купчихи, что муж ее загулял, бывает и это.

Главное, цел. Жив.

И дочь его жива. Держит жениха за руку, робко так, изредка позволяя себе взглянуть. И краснеет от стыда и собственной смелости. А тот смотрит покровительственно.

Только…

– Вам во флигелечке постелем, – спешит сказать жених. – Уж извините, иных гостевых покоев не осталось, но на отшибе даже спокойней, чем в доме. Никто не потревожит. – И Гремислав соглашается.

Он собирался уехать еще затемно, едва убедившись, что и купец, и дочь его, и прочие вполне себе живы. И деревня на месте. И в доме светло и чисто.

Не было признаков. Не было. И он бы уехал.

Но это затянувшееся чаепитие… И гроза, накатившая внезапно, как оно бывает с грозами.

– Я покажу, если позволишь. – Купеческая дочь машет рукой, и на взмах этот к ней устремляются дворовые девки.

И Гремиславу еще думается, что строга барыня, если так дело поставила, что дворня и чужакам услужить спешит.

Стоп…

В дом его не пустили. И во флигель вели кружным путем.

Знала тварь, что в доме он бы почуял, насторожился. Ароматными травами смрад нежити не перебить. А флигель долго пустым стоял. В нем убрались и полы вымыли с душистым уксусом, а на столе восточные свечи расставили – он еще подумал, зачем на случайного гостя тратятся?

Грозу слышал. И заснуть пытался, но сон не шел – неспокойно было. Дар оказался умнее хозяина. И гроза еще. Потом…

Голова болит. Надо… надо выбираться.

Тварь ударила. Не та, не кукольник… Кто ждал кукольника в таком тихом месте? И главное, признаков не было. Не было признаков…

Скрип. И дверь приотворяется.

– Помоги, – шепчет замерший на пороге. – Помоги мне…

На девице белая рубашка в пол, полупрозрачная, не скрывающая очертаний сдобного тела.

– Что случилось? – Рука сама тянется к клинку.

– Ты должен мне помочь. Спасти. – Девица переступает порог. Это ложь, что нежить неспособна войти без приглашения. Еще как способна! – Она меня погубит! Я знаю… Папенька слушать не желает, но я-то знаю: они с сыночком сговорились, папенька уедет, а я останусь. – Она подходит ближе, ближе, и от нее остро пахнет теми же восточными притираниями. Теплые руки ложатся на плечи. – Они мою кровь выпьют, эта упырица и сынок ее. Всю до капельки. Я узнала их тайну, – шепчет она губы в губы, и с дыханием ее приходит осознание. – Хочешь, покажу?

– Хочу. – Гремислав вбивает клинок в живот.

Как той твари… Другой твари.

И голова снова отзывается болью. Боль хватает судорогой за руку, сводит пальцы, и нож в них застревает намертво.

Девица же оседает без звука, тяжелое грузное тело стремительно меняется прямо на глазах, становясь шире, больше, весомее. Девичий стан расплывается, волосы становятся короче… на мгновение всего.

На одно лишь мгновение, потому что в следующее девица становится снова собою, правда, более тощей, иссохшей даже. А в голове звучит:

– Не угадал, некромант…

…Не угадал.

Не…

– Гремислав! – Крик пробивается сквозь смех твари, который, смешавшись с ревом ветра и громыханием там, снаружи, лишает разума. – Гремислав, ты меня слышишь?

– Слышу.

Надо обернуться.

– Это не настоящее… этого нет.

Нет?

Есть. Девушка, что растянулась у ног его, руками зажимающая живот. И темные потеки крови сквозь пальцы. А тут же тонкий бабий крик:

– Убийца! Он убийца! – верещит почтенная барыня, обеими руками хватаясь за грудь. – Убийца! Снасильничал! – И взмахивает руками.

И широкие рукава ее ночного халата расправляются атласными крылами. А Гремислав оглядывается. Где он? Как он… как он тут?.. Это другая комната. Девичья явно. Высокая кровать с резными столбиками. Бархатный балдахин прихвачен лентами. На полу – ковер восточный, а на нем – девушка в разодранной рубахе. Ее нагота бросается в глаза, она какая-то бесстыдная…

Это не он. Не он.

Он не мог…

Клинок перерезает горло старухе, и та захлебывается клекотом, а потом падает. И сын ее, спросонья растерянный, теплый, тоже падает… И тварь хохочет: Гремислав убил!

Убил… или ошибся? Неужели он ошибся и не было никакого кукольника?

Тьма бывает разной… Экспертиза на пожарище – не самая точная вещь. А могли и нарочно исказить данные. Пожалеть, прикрыть… Случалось подобное, пусть и не с Гремиславом.

– Тише, – говорят ему, и теплые руки касаются плеч. – Не пытайся идти напролом. Только все перемешается.

Люди бегут. Их надо остановить…

Но вилы пробивают одежду и бок, и боль затапливает сознание. И смех в голове смолкает. И…

– Навязанные воспоминания тем и опасны, что со временем их тяжело отличить от настоящих. – Рядом появляется женщина, которой в этом мире быть не могло.

– Я не хотел, не хотел… Я не знаю, как это получилось…

– Никак. – Она смотрит без жалости. – Сделай вдох и выдох. Здесь ты не дышишь, это сфера разума, как понимаю… Всегда мечтала заглянуть в чью-то голову. Дурные мечты имеют обыкновение сбываться. Но ты дыши, физиология очень даже влияет. Будем разбираться.

– Я убил.

– Или тварь тебе подарочек оставила. Прощальный.

– Я…

Рука закрыла рот.

– Сначала. Я видела. Нужно отделить одно от другого. Если подарок навязанный…

…Поет. Кто-то поет. Так знакомо и нежно, почти как мама. Мама пела колыбельную, но всегда отворачивалась, пряча слезы.

Теперь она обрадуется. Или…

– Если сразу поверишь, что ты убийца, мы ничего не сделаем, – жестко говорит Катерина.

– Пение… пение в голове.

– Хорошо. Разум – такая штука… он не любит вмешательства. И будет защищаться. Ясно?

Да. Наверное.

– Как разобраться? – Гремислав задает вопрос – правильный ли.

– Искать.

– Что?

– Несостыковки. Она пришла к тебе? Или ты к ней?

– Она… ко мне.

– Тогда как вы оказались в ее комнате? – Песня звучит громче, словно желает оборвать этот слишком опасный разговор. – Ты знал, где ее комната? – Катерина не отстает.

– Нет.

– Ты был в доме?

– Нет. Меня встретили. На дороге, за деревней. Проводили. К дому и проводили. Там чай. На террасе. Разговор. Потом гроза… грозы там злые. Мне предложили остаться. Это по правилам гостеприимства. Я согласился. – Если проговаривать вслух, становится легче. – Отвели во флигель. Странно…

– Что странно?

– Слуги. Служанки. Они живые. Много. Даже матерый кукольник не способен управлять сразу таким количеством людей. Но странно не это. Они слушались не только барыню, но и девушку.

– Ту самую?

– Да. Обычно к чужим относятся с подозрением. Нет, пожелания гостей исполнят, но не так, не с такой готовностью. Не с таким… – Он замер.

– Страхом?

– …Мама, он просыпается!

– Пой!

Откуда это? Мама… У нее ведь сын, у барыни.

– Не спеши. – Катерина рядом. – Сын. Что он говорил?

– Почти ничего…

Шепот. Слабый, отчаянный.

– Помогите… пожалуйста, помогите…

И пение переходит в визг, который бьет по ушам.

– Мама!

– Не спеши.

Голосов слишком много. И воспоминаний тоже. Они как карты в руках шулера. И которым верить?

Надо… с самого начала.

Так. Деревня. Встреча. Чаепитие. Флигель. В него ведут дворовые девки. Запах… свежие травы по углам. И свечи. Свечи горят давно, и терпкий аромат их успел наполнить флигелек. Вода. Воду приносят те же дворовые девки, которые старательно отводят взгляд. Чистое белье…

Стук в дверь.

– Матушка послала поглядеть, все ли хорошо, – говорит девушка, разглядывая Гремислава с неприличным интересом.

А жених ее, несмотря на стать, держится позади, подобен тени.

– Спасибо. Все хорошо.

– Тогда и славно. Крышу тут недавно подновляли…

Откуда ей известно?

Она проходит в комнату совершенно по-хозяйски и морщится, видя мятое полотенце.

– Я ж сказала им свежие принесть…

Полотенца были чисты, но… запах.

И память снова зацепилась. И за него, и за гнев, исказивший красивое лицо.

– Вот поганки! – Подхватив несчастное полотенце, девушка уходит.

А молодой жених остается. Он вдруг поднимает голову и шепчет одними губами:

– Помогите…

Это настоящее? А то, где он…

Дальше.

Дальше туман. И ночь. Гроза. Было? Окно приоткрыто. Гремислав любит грозу, потому что нечисть большей частью как раз ее сторонится.

Скрип. Стук.

Фигура в белой рубахе, тонкие руки на шее. Голос. Запах…

Он чует его слишком поздно и пытается отстраниться, но не может отвести взгляда, а она открывает рот.

– Идем, – говорит, беря за руку. – Идем со мной…

И Гремислав идет. Дорога.

Едкая вонь твари, пропитавшая все-то, включая доски. И ощущение беспомощности.

– Мама, он пытается вырваться!

– Я же говорила, сильный. Ничего, сейчас уснет.

Гремислав не собирается засыпать.

– Помогай! – Резкий окрик.

И боль.

Удар? Кто?

– Помоги… – шепот в ухе – голос мужской.

Его подхватывают, как-то так толкнув, что он падает на пол. Неудачно, и рука оказывается под телом.

– Смотри, что делаешь! Туда тащи… Да бери ты за ноги! – Раздражение. И тут же: – А ты пой давай. Садись рядом и пой.

– Гремит.

– И что? Погремит и перестанет.

– Я не могу сосредоточиться!

– А ты смоги. Когда еще такая удача выпадет! В нем же силы – не на одно яйцо хватит! Повезло… Мне-то годами копить пришлось, собирать по капельке… Да раздень ты его!

– П-пуговицы тугие, – запинаясь, произносит мужской голос.

– Вот остолоп! Пой давай, не молчи.

И снова раздается пение, только теперь в нем нет ничего приятного. Хриплый скребущий звук ввинчивается в голову, над Гремиславом склоняется человек, и тут же в плечо втыкается игла.

– Слушай, она вышла… Шанс будет, но только один. – Шепот пробивается сквозь пение, а под руку подсовывают что-то… рукоять?

Пальцы сами сжимаются, их и вправду словно судорогой сводит.

– Она должна с тобой… спариться. Потом сожрет.

– Что ты там возишься? – Этот голос теперь отличен от прочих, и Гремислав цепляется за него. – Вот же дал…

– Маменька, а можно я потом и его? А то надоел, спасу нет…

– Нет, он нам нужен. Другим разом. И так этого искать станут.

Станут…

Вторая игла впивается в мышцы, окончательно приводя в сознание.

– А ты пой, доченька, пой. Слушает?

– Не могу понять, он будто спит или нет. – Пение обрывается, и этой малости хватает, чтобы окончательно очнуться. – Ты его слишком сильно по голове двинул!

– Я сделал, как вы велели.

– Криворукий урод!

Именно в этот момент Гремислав и осознает, что попал. И насколько попал. Кукольник. И не один. Эти твари никогда не водились стаями, а тут поди ж ты, две сразу.

И человек.

А у него лишь нож да собственная сила.

– Пой, не отвлекайся! А ты поди прочь. Девок поваляй, что ли, или еще чем займись. Да, с девками чего-то делать надобно, а то в деревне народцу убывает… – Странно было слышать от твари беспокойство. – Надо будет Федорычу выговорить, а то моду взяли – порожними ходить. Кто плодиться будет? – И разговоры такие, будто о скотине.

Дышать. И блок возвести, но такой, чтоб тварь не почуяла до срока. Гремислав уже понял, что будет дальше, и надо было лишь дождаться.

– Пой, – велит старшая, и та, вторая, которой быть не должно бы, потому как не заботятся твари о потомстве своем, подчиняется.

Но теперь Гремислав спокойно воспринимает ее скрип. И даже выдерживает, когда тяжелое, такое человеческое тело громоздится на него. У него и тошноту смирить получается.

Тварь же наклоняется. Низко. И еще ниже.

Сует пальцы в рот Гремислава, пытаясь раздвинуть челюсти, поскуливая от радостного предвкушения. Из приоткрытого рта ее на лицо капает горячая слюна.

Бьет Гремислав без замаха, но клинок легко проникает в тело, пробивая вспухший живот, в котором скрыто пока неоплодотворенное яйцо. Если у них выйдет, уже завтра это яйцо срыгнут в рот Гремиславу, чтобы даром и плотью питал он молодого кукольника. И ужас придает сил.

Тварь даже не понимает в первое мгновение, как не понимает и та, другая…

А потом раздается крик. Истошный визг, от которого в голове что-то лопается, но Гремислав успевает ударить еще раз, и лезвие клинка входит в ухо кукольника. Он чувствует, как хрустит, ломается тонкая кость, а свернутая жгутом сила расправляется, вливаясь в пролом, выжигая тварь изнутри.

Визг обрывается и сменяется хрипом.

– Т-ты… – Мало человеческого осталось в этом звуке, как и в той твари, что, чуть покачиваясь, стояла у двери. Белая ночная рубаха не скрывала ее наготы, мягкие складки тела наплывали одна на другую. Левое плечо поднялось выше правого, вывернулась рука. – Т-ты…

Гремислав понял, что не успеет добраться. Просто не успеет. И, схватив клинок, швырнул, не целясь, движимый одним желанием – достать. Если не убить, то ранить. Так, чтоб выглянула наружу, чтобы не оставила сомнений…

Придут другие.

Клинок вошел чуть пониже ключицы всего наполовину. Значит, не вышло. Одну убрал – уже хорошо, а со второй… его будут искать. След надо оставить.

– Я тебя сожру, ублюдок, – тварь растянула губы, а потом встряхнулась, скидывая одно обличье, принимая истинное, – я тебя…

Гремислав ударил чистой силой, какая только оставалась. До клинка бы добраться, но тварь, вставшая на четвереньки, была быстра. Она вдруг оказалась рядом, и пальцы ее впились в щеки, почти прорвав кожу.

– Что ты натворил, что натворил… – повторяла, пытаясь уловить взгляд, а Гремислав учуял запах крови.

У тварей она тоже пахнет.

И осталось лишь малость: дотянуться. До клинка.

– Не с-справишься, с-сволочь… – зашипела она в лицо и перехватила за горло, медленно сжимая и вглядываясь в глаза, а потому и не заметила приоткрывшуюся дверь.

Он вошел тихо, очень тихо.

С мечом в одной руке и кочергою в другой.

– Сама ты… с-сука с-старая, – выдавил Гремислав.

Только бы пол не скрипнул. Только бы…

Меч вошел в спину, перебив хребет, и тварь дернулась, на миг ослабив хватку. Этого мгновения хватило, чтобы Гремислав дотянулся до клинка.

А она, вдруг отстранившись, обернулась и выкинула руку, когтями пробивая тонкую кожу на горле парня. А ведь он был еще совсем мальчишкой, красивым, как с картинки…

Кочерга со звоном упала на пол, хлынула кровь.

Гремислав же, чувствуя, что опаздывает, рывком выдрал нож и вогнал в голову, прямо за повернутым к нему ухом.

Все-таки она была сильной. Древней. И потому, оскалившись, просипела:

– С-сволочь… П-получи п-подарочек…

И мир крутанулся перед глазами.

Катерина вернулась в реальность резко: раз – и тут.

Она точно знала, где находится: в подвале странного дома, похожем на больничную палату. Лежит на кровати и дышит. И пошевелиться может, если захочет. Но она хотела не шевелиться, а просто лежать и дышать. Ровно. Глубоко.

Что и делала. Вдох. Выдох…

И то, что она видела там, не выдумка. Это было. Где-то в другом мире, где герои не носят кольчуг, а твари притворяются людьми. Хотя твари всегда притворяются людьми, просто некоторые еще и обличья менять умеют.

Так. Если она здесь, то у нее… получилось?

Надо глаза открыть.

– Кать, я знаю, что ты не спишь, – сказал такой знакомый, такой родной голос.

– Настя…

Ради этого глаза определенно стоило открыть.

– Ты как?

Яркий свет неприятен. И голова чуть побаливает, но не сказать, чтоб вовсе уж невыносимо. Как раз вполне выносимо. Главное, Настя. Сидит. Улыбается. На ней новый свитер, объемный и пушистый, а на лице нет прежнего загнанного выражения.

– Хорошо, наверное. Пока не очень поняла, честно говоря. Все такое… Последние годы как в тумане. Но говорят, это нормально. Что… они влияют. Твари.

– Влияют, – согласилась Катерина. – А Гремислав…

– Еще утром очнулся. А до этого тоже спал. Вы оба спали. Это страшно, но я чувствовала, что в какой-то момент все изменилось и сон стал просто сном. А я, оказывается, целитель, представляешь?

– Не очень.

– Я тоже. Но я и вправду чувствую… Между прочим, у тебя гастрит! И такой, что изменения в слизистых уже начались. До язвы – один шаг!

– У меня сестра-целитель, – Катерина попыталась сесть, – мне ли язвы бояться… А долго… давно спим?

– Третий день. Если считать от того, как меня разбудили. Сказали, что с тобой надо говорить, что тебе тоже нужен якорь. Я и говорила. И Надюша. И Матвей…

Настя покраснела.

– Он тебя еще не замучил?

– Что ты, он такой… заботливый. Хотя это порой пугает. – Только это?! – Но он хороший. Дети его обожают… Знаешь, они мне сказали, что он их настоящий отец. Что тот, другой, просто украл их. Это же бред, но они в него верят. А главное, он подтвердил, что так и есть.

– Пусть верят. – Катерина потрогала голову. – Пусть лучше верят, что их украли, чем что их папашей была нелюдь, которая их же собиралась сожрать. Только ты не спеши, ясно? Никто не заставляет тебя выходить за Матвея замуж. Более того, я настоятельно рекомендовала бы не спешить.

– Да, он тоже говорит, что готов подождать.

Катерина все-таки села. Боль прошла, голова слегка кружилась, но терпимо.

– Неужели?..

– Недели две. – Настя хихикнула. – Смешной…

Обхохочешься…

– Насть, я серьезно. У тебя были непростые… отношения.

– С нежитью, которая едва не сожрала меня, а потом детей? Я это понимаю. И такое чувство, что я… я знала. Всегда. Только пряталась от знания. А еще я знаю, что ты скажешь. Что мне надо пережить негативный опыт. Разобраться в себе. Не принимать чувство благодарности за любовь.

– Я такая занудная?

– Иногда. Если бы ты знала, как я по тебе соскучилась!

– И я…

Главное, когда обнимаешься, – не разреветься. Получается так себе… Ну тогда хотя бы если и реветь хором, то недолго.

Гремислав появился позже.

Не то чтобы этой встречи Катерина ждала со страхом, или с надеждой, или с другим каким чувством, но ждала. Себя анализировать сложно и лень.

Просто умылась, причесалась.

Оделась – Настасья принесла штаны и такой же пушистый невесомый свитер, от которого стоило бы гордо отказаться, но отказываться не хотелось. Если что, пусть из гонорара стоимость вычтут.

Катерина надеялась, что гонорара хватит.

– Доброго утра. – Гремислав чуть склонил голову.

– А утро?

– Полшестого.

– Кажется, я потеряла чувство времени. – Выглядел он… да обычно выглядел. Знакомо даже. – Но это вернется, – поспешила заверить Катерина. – Рада, что ты в порядке.

– Благодаря вам.

– Тебе.

– Тебе, – согласился он. – Я, честно говоря, не справился бы.

– Думал, что убил ту девушку?

– Ни в одной хронике не упоминалось, что эти твари могут жить парами. Наоборот. Кукольники из числа тех, кто не терпит конкуренции. И свой… приплод они изгоняют, чтобы не сожрать. И с людьми, конечно, взаимодействуют, прячутся, но вот чтобы так… – Он покачал головой. – Я теперь многое вспомнил.

И надо полагать, не из числа приятного.

– Расскажешь? Только давай не здесь. Если не помешаем спать, я бы выбралась из этой палаты. Терпеть не могу больницы.

– Я тоже. – Гремислав подал руку. – Всю ночь снег сыпал. Там красиво.

И вправду красиво.

Темное-темное небо. Фонари как желтые шарики на привязи. Снег искрится, переливается, слепит, но смотреть на него все одно хочется. А еще он хрустит под ногами.

– Далеко уходить не стоит. Ты много сил потратила.

– Что произошло? Дальше? После того, как ты ее убил?

– Дальше? Дальше я выбрался из комнаты. И из поместья тоже. Оставаться было опасно. Кукольник держит близкий круг под плотным контролем, и обрыв связи может спровоцировать людей. Я и поехал за помощью, старосту вызвал. Рассказал ему как есть. Голова еще болела. Честно говоря, я думал, что все. Чудом, но вытянул. До людей же добрался. Они должны были сообщить. И помощь оказать.

– А они?

– А они испугались. Староста сказал, что к знахарке меня отведет. Видел, что я еле-еле на ногах держусь. И в спину ударил вилами. Будь я в полной силе, не рискнул бы, а тут… И велел своему сыну на болото меня…

– Зачем?

– Суеверие есть такое: если некроманта убить, он за тобой с того света вернется и отомстит. А если в болото, то это не убийство, это сам захлебнулся. – М-да, извилистая человеческая логика. – Сам отправился дом зачистить, спалить все. Он давно дела вел от имени барыни, и, как я понял, очень даже неплохо.

– А ты лишил его крыши, как выразился бы твой брат.

– Это да. Иногда я его не очень хорошо понимаю, – признал Гремислав. – Кроме того, в усадьбе хватало ценностей. Их бы конфисковали. Возможно, дело не только в ценностях, он о тетрадях каких-то упоминал. Записи, наверное. – Гремислав поймал снежинку, которая растаяла на пальцах. – Если бы кто-то заподозрил, что он начал добровольно с тварью сотрудничать, ему плохо пришлось бы. В общем, мне повезло. Суеверие это. И сын его побоялся ночью после грозы далеко идти, на краю болота бросил. В лесу хватает и зверья, и не только, много кто человечиной не побрезгует. Так что потом сказали бы, что умер… шел от усадьбы, заблудился и умер.

Вполне логичная версия…

– А ты выжил.

– Да.

– Только память потерял.

– Верно.

– И отчасти у них ведь получилось.

– Отчасти… Некроманты порой впадают в безумие. Вот в гильдии и побоялись, что было что-то такое… Когда же я вспоминать начал, и сам стал сомневаться. Когда ты видишь раз за разом мертвую девицу и кто-то кричит, что ты убийца, поневоле начинаешь думать, что и вправду убил.

– Ты поэтому и домой не вернулся?

– Да. Страшно было. Часто срываются на тех, кто близок… Опасно. Для них.

– И что ты собирался делать?

– Честно? Я понятия не имел, что делать. Знаю, что многие предпочли бы умереть. Есть способы, чтобы и с пользой, и наверняка. А мне и это нельзя. Связь… пока она существовала, я знал, что брат жив. И что у него есть силы жить. И значит, дома тоже все как-то в равновесии. Мальчишку жаль.

– Того, который тебе помог? Кто он?

– Для всех он – сын твари. Но на деле… возможно, она родила его до того, как стала кукольником. Или подобрала… Кукольник – тварь статичная. Если уж обживается, то будет цепляться до последнего. А иногда возникает нужда в город выехать. В банк ли, в управу. Дворянские собрания опять же присутствия требуют. И в целом связи с соседями, с торговцами. Вот и держала при себе. В мозги, думаю, не лезла, чтобы не превратить в марионетку, тогда бы пользы от него не было, заодно и девицу нашла. Собрала достаточно жизней и сил, чтобы пробудить в ней вторую тварь…

– А третью собирались… в тебе?

– Именно.

Катерину замутило.

– Как ты при такой работе вообще не свихнулся…

– На самом деле это сложно, – Гремислав не стал отшучиваться, – и многие не справляются. Им тоже не помешала бы помощь хорошего специалиста.

– Ты на что намекаешь?

– Менталисты не любят работать с некромантами, да вовсе с теми, чья сила исходит от смерти. И если бы ты рискнула, думаю, к тебе многие захотели бы обратиться.

Психиатр для некромантов. Охренеть.

Хотя…

– Я многого не знаю. О вашем мире…

– Мирах. Их множество.

– Тем более.

– Это поправимо. И никто не заставляет, просто… мне, наверное, не хочется расставаться с тобой. – Признание далось Гремиславу с трудом.

А Катерина почувствовала, что краснеет. Как девчонка. Как шестнадцатилетняя девчонка, которая вдруг влюбилась в хулигана с соседнего подъезда.

Хотя не тянет Гремислав на хулигана.

– Я понимаю, что это выглядит не совсем правильно. И что твои способности позволяют тебе сделать куда более удачный выбор. И что ты вовсе не обязана его делать…

– Знаешь, – Катерина поежилась, потому как ветер пробирался и под куртку, и под свитер, – мне сестра сказала, что я довольно занудна. Если так, кажется, мы друг другу вполне подходим.

– То есть ты согласишься стать моей женой?

– Вот… вот не настолько быстро!

Потому что Катерине все-таки уже не шестнадцать. Далеко не шестнадцать. Нет, по-хорошему ее «не-шестнадцать» – как раз веский аргумент поторопиться. Тем более княжич. И собой хорош.

И… и нравится ведь, зараза этакая.

– Братуха! – донеслось от дома, раскалывая сонную тишину. – Ну ты до основного-то дошел или еще телишься? Катерина Андреевна! Берите! Он хороший, зуб даю! – Матвей шел, и снег оседал на массивных плечах его. – И вообще… Оно ж козырно выйдет! Я на Настеньке женюсь, а Гремлин…

– Я не Гремлин!

– Славкой быть ему тоже не нравится. Короч, вы, конечно, думайте себе, да только не сильно долго, а то ж он изведется весь. И вообще ехать надо!

– Куда?

Матвей закинул руку на шею Гремиславу, и Катерина вновь поразилась тому, до чего они похожи. Несмотря ни на что – похожи.

– Так это… домой. Что-то мне неспокойно, – доверительно произнес Матвей, – как под сердцем давит. И нестерпимо хочется кому-нибудь рожу набить. А это верная примета, что где-то задница. Короч, Катерина Андреевна, собирайтесь…

– Может, не стоит…

– Настеньку я тут одну не оставлю. А вы ж ее тоже не отпустите. А чемоданы мы еще вчера сложили.

– У меня квартира! И цветы поливать надо.

– Ключи я уже соседке вашей передал. Приглядит за кактусами… тем более они у вас искусственные. Не, я серьезно, – с Матвея сползло шутовское выражение, – прям давит оно. Если что, я и один могу. А ты тут разбирайся…

И Катерина ничуть не удивилась, когда Гремислав ответил:

– Нет. Вместе.

И как-то прозвучало так, что Катерина невольно кивнула.

Замуж она пока не соглашалась, но… Почему бы не посмотреть, как в других мирах люди живут? В отпуске она уж лет пять не была…